Торопов смахнул их ладонью.
— Ладно вам. — Нойманн легонько, самыми кончиками пальцев, похлопал Торопова по плечу. — Хотя, конечно, всякий человек в такую минуту расчувствовался бы, не только славянская обезьяна…
— Спасибо, — искренне поблагодарил Торопов. — Я… я оправдаю… я докажу…
— Или подохнете, — сказал Нойманн. — У нас это быстро. Значит…
Нойманн осторожно вытащил удостоверение из пальцев Торопова.
— Не дергайтесь так, никто не забирает вашу игрушку. Я ее кладу вот сюда, на письменный стол. Видите? Вы еще и деньги сюда положите, чего уж там. Зачем вам тащить все это в ванную? Еще забрызгаете, намочите…
— Да-да, конечно… — Торопов вытащил из кармана купюры, положил их возле удостоверения, разгладил, выровнял по краю стола. Снова разгладил.
— Сколько вам понадобится времени на мытье?
— Пять минут.
— Да не суетитесь, волшебство не исчезнет, — засмеялся Нойманн. — Оно будет здесь. И это — далеко не самое волшебное действо, которое ожидает сегодня маленького русского предателя…
— Десять минут. Плюс — бритье…
— Не брейтесь, вас обслужит цирюльник. Зря, что ли, я его сюда привез? Вы мойтесь, а он будет вас ждать в коридоре. Потом, вымытый и побритый, приходите сюда, и мы продолжим строить планы на сегодня. Да?
— Да, — выдохнул Торопов. — Да, конечно.
Он помылся быстро, а парикмахер, пожилой немец в белой куртке, не спешил. Не торопясь, щелкнул несколько раз ножницами, подравнивая волосы на голове, потом не спеша правил опасную бритву на ремне, который принес с собой, медленно взбивал пену в металлической посудине, покрывал щеки и подбородок Торопова пеной и долгими, плавными движениями снимал ее вместе со щетиной сверкающим лезвием.
Торопову хотелось поторопить старика, выхватить полотенце и самому стереть со щек остатки пены.
Не дергайся, Андрей Владимирович. Не дергайся. Это тебе кажется, что брадобрей тормозит. Это просто тебя лихорадит. Ничего не изменится, если ты вернешься в комнату на пару минут позже. Ничего не изменится.
Если это все-таки издевательский розыгрыш — то он и останется розыгрышем. Если правда…
Парикмахер отступил в сторону, Торопов пробормотал «данке» и быстрым шагом вернулся в свою комнату.
Нойманн, насвистывая, раскачивался на стуле возле письменного стола, в комнате ничего не изменилось. Почти ничего, одернул себя Торопов. На застеленной кровати поверх покрывала лежал мундир. Такой же белый, как мундир Нойманна. Только в левой петлице было не четыре «шишечки», как у штурмбаннфюрера, а три. И две полоски под ними.
— Ваша форма, херр обер-штурмфюрер, — торжественно провозгласил Нойманн. — Я попросил хозяйку отутюжить китель и брюки.
Торопов осторожно прикоснулся к кителю. Еще теплый, еще не остыл после прикосновения утюга.
— Одевайтесь, обер-штурмфюрер, — сказал Нойманн, вставая из-за стола. — Я подожду вас внизу.
И вышел.
Торопов оглянулся на закрывшуюся дверь, медленно опустился на колени и погладил ладонью белые туфли, стоявшие у кровати. Не парусиновые чудовища, которые носил все это время, а кожаные, блестящие, словно лимузин. Два лимузина.
Волшебство продолжается. Продолжается…
Торопов оделся. Не сразу справился с галстуком, но потом успокоился и завязал аккуратный узел. Застегнул китель. Медленно, словно во сне, надел фуражку. Подошел к зеркалу и не сразу смог заставить себя открыть зажмуренные глаза.
Вот так вот. Это вам не дурацкая аватарка на сайте. Не виртуальная энкавэдэшная формочка, простенькая пролетарская. Это — форма. И это — обер-штурмфюрер СД, а не сетевой деятель. За ним признали право на ношение этой формы, признали право вершить судьбы мира, как бы патетически это ни звучало. Он и вправду будет решать судьбу планеты, будет поворачивать стрелу истории. Если нужно — с кровью, с хрустом суставов, с треском ломающихся позвоночников.
Торопов шагнул было к двери, но спохватился, вернулся к столу, взял свои новые документы. На всякий случай глянул на фотографию и убедился, что все осталось на своих местах — и фото, и печать, и затейливая подпись человека, выдавшего удостоверение.
Вот так, сказал Торопов и спрятал документы во внутренний карман кителя. Вот так — и спрятал деньги в карман брюк.
Вот так.
Еще раз посмотрел в глаза своему отражению в зеркале и вышел из комнаты.
Он словно снова вернулся в детство.
Мать привезла своему Андрюшке матросскую форму из Москвы. Почти как настоящую, надела на сына и разрешила выйти во двор в ней — в новенькой, отглаженной, еще пахнущей магазином. И Андрюшка спускался по ступенькам крыльца, пытаясь сдержать улыбку, пытаясь соответствовать форме, настоящей моряцкой форме, видеть, КАК смотрят на форму приятели, и не выпустить наружу счастливую улыбку…