Он оглянулся через плечо и увидел, что Прохнов его не преследует.
«Эй, Герман», — крикнул он в ответ.
Прохнов ничего не сказал.
«Ты не пойдешь?»
75
Прохнов чувствовал себя так, будто его ноги приросли к земле. Он знал, что должен последовать за Жуковским. Он знал, что будет вечно жалеть об этом, если не сделает этого.
Он не был каким-то наемником, солдатом удачи, сражающимся за тех, кто больше заплатит.
Он был истинно верующим.
Он верил в то, что здесь сегодня делалось, и знал, что это необходимо.
Он верил, что если всё пойдёт по плану, это изменит мир. Как и первые восстания Коммунистической революции.
Ничто не менялось без пролития крови. Кровь невинных орошала почву истории.
И все же он не мог пошевелиться.
«Ну же, — крикнул Жуковский. — Я никогда не считал тебя немецким трусом».
Но даже это не заставило Прохнова пошевелиться. Он был человеком, который убил больше людей, чем мог сосчитать, но когда раздались первые выстрелы, он вздрогнул.
Его глаза наполнились слезами.
И дело было не в холоде.
Он наблюдал за всем, что можно было увидеть: за тем, как солдаты из других команд входили в деревню, заходили в дома.
В домах уже зажигался свет. Люди вставали. Из труб выходили тонкие струйки дыма и поднимались в воздух.
неподвижное небо.
Некоторые люди уже были на дорогах, в полях или на площади в центре города.
Выстрелы начались с прерывистых импульсов, похожих на звук запуска двигателя старого мотоцикла.
Одно ружье.
Жуковского.
Он использовал пистолет-пулемёт. Он стрелял девятимиллиметровыми пулями, словно вода из садового шланга.
И тут в ход пошли остальные орудия.
А потом граната.
А потом крики.
Сначала он услышал крик только одной женщины. По голосу он понял, что она пожилая. Она находилась в ближайшем из фермерских домов, в том самом, куда зашёл Жуковский.
И едва начав, она тут же остановилась.
Ее крик ознаменовал начало, стал предвестником, и через несколько секунд со всех концов деревни послышались еще сотни криков.
Крики и автоматные очереди прерывались периодическими взрывами, вызванными гранатомётом, а однажды – выстрелом из «Карла Густава» по машине, пытавшейся скрыться. Снаряд прорезал бок машины, словно нож, и пассажиры выползали, словно жертвы напалма.
Вдвоём они без труда достигли бы жуткой квоты Жуковского в тысячу трупов. Люди выбегали на улицы, на пути солдат, словно надеясь их спасти. Даже если бы они хотели быть расстрелянными, это было бы проще.
Прохнов никогда бы не предположил, что в таких скромных домах живет так много людей.
Он видел, как целая семья — мужчина, женщина и четверо детей — погибла в едином огненном клубе.
Он увидел, как сзади на одну из команд набросились трое мужчин. Они были всего в десяти футах от ближайшего солдата, когда он, почти неторопливо обернувшись, сразил их.
По мере того, как солдаты продвигались по главной улице, становилось ясно, что происходит эффект концентрации. Все, кого не расстреляли сразу, инстинктивно бежали к площади в центре деревни, где, как им казалось, собравшаяся толпа защитит их.
Этого не произошло.
Это стало ясно, когда площадь заполнилась людьми, и они поняли, что все пути к отступлению перекрыты.
Некоторые жители деревни оказали сопротивление. У некоторых были охотничьи ружья, у других пистолеты, у некоторых дробовики, но они не могли сравниться с людьми Жуковского.
Их боеприпасы не справились с поставленной задачей.
Да и не было у них такой цели.
Любое сопротивление было быстро подавлено.
К тому времени, как отряды собрались на площади, большая часть деревни уже собралась там, съежившись, словно овцы в загоне. Многие были одеты лишь частично, и, жмясь друг к другу в поисках тепла и защиты, они дышали в холодном воздухе, словно туман над озером.
Прохнов с восхищением, смешанным с благоговением и ужасом наблюдал, как Жуковский и его люди начали пробираться сквозь толпу с беспощадностью и эффективностью айнзацгруппы.
Они были словно жнецы, снопующие колосья.
Словно какие-то монстры из другого времени, другой войны.
Они открыли огонь по краю толпы, и люди в ужасе начали цепляться и драться друг с другом, чтобы пробраться к центру. Те, кто был на краю, упали на землю, а остальные, словно загнанные в угол звери, поняли, что, куда бы они ни бежали, их путь так же безнадёжен, как и любой другой.
Прохнов наблюдал за происходящим так долго, как мог, а затем, в конце концов, отвернулся от этой бойни.
Это подтвердило то, что он всегда знал.
Что ничего не изменилось со времен его дедов.