…Конец августа 1941 г., Саратов… …Она сидела, опершись спиной о кирпичную стену железнодорожного вокзала, погрузившись в свои тяжкие думы:
«…Ну, что, Машаня? Добралась до тетки? И что теперь? Куда идти-то теперь? Что делать? - Она откинула голову назад, прислонив затылок к холодной кирпичной кладке. - Ни родных, ни близких, ни друзей… Никого! Пустыня!..»
Она посмотрела по сторонам через полуприкрытые веки, и проговорила едва слышно:
- Спокойно!.. Мама учила не впадать в панику и держать эмоции в узде… Ну, и что такого случилось? Тетка переехала полгода назад?.. Не страшно!.. Можно узнать куда, через городскую справочную… Если она работает теперь, конечно… Некуда идти, негде остановиться на ночь? Так мы это уже проходили - можно и в парке, под кустом переночевать, чай не зима, не замерзну…
И тут на ее глаза навернулись слезы, а за горло схватил крепкой рукой спазм рыданий:
- Зачем я только сюда ехала, а? Зачем?!! - Всхлипнула Маша. - Чтобы поцеловать чужие двери и узнать, что тетя Тоня там уже больше полгода не живет? Ыг-гы, ыг-гы-и-гы-гы! Ы-ы-ы-г-гы-гы-ы!!!
Она сидела на брусчатке перрона и плакала…
Да нет! Она натурально рыдала! В голос! И слезы ручьем, да просто водопадом, катились из ее глаз!.. …- Ты чего плачешь, подруга?..
Этот голос с едва уловимым азиатским акцентом, эта тонкая, легкая и нежная ладонь, которая легла не ее давно немытые волосы…
Все это было настолько неожиданно для Маши, что она дернулась всем телом, словно ее ударило током, и даже попыталась отползти в сторону, не сообразив в первые секунды, что это не очередная встреча с военным или милицейским патрулем, а лишь вопрос человека, которому небезразлично чужое горе… …Она посмотрела загнанным зверенышем снизу вверх и спросила грубо:
- Тебе-то какое до того дело? - Она размазала грязной ладонью слезы по щекам, и зло посмотрела, как прицелилась. - Че, те? Че, те от меня надо? Вали отсюда по добру, по здорову!!!
Перед ней стояла девушка…
Тонкая, вся какая-то неимоверно изящная, стройная, как серна, и это было видно. Даже под длинным, до середины голени, прямым, не облегающим фигуру, шелковым платьем-рубашкой яркой национальной расцветки, из-под которого выглядывали такие же цветастые национальные шаровары.
Ее иссиня-черные волосы, заплетенные в длиннющую косу, оттеняли смуглое, с тонкими линиями, лицо. Раскосые, миндалевидные восточные глаза излучали природную доброту.
И всю эту картину завершала темно-синяя бархатная, расшитая серебряными нитками и мелким бисером тюбетейка, плотно сидевшая на ее затылке…
- Тебя как звать? - Спросила девушка.
- Маша… - Буркнула наша мученица.
- Вот и хорошо… А меня Зарина… Зарина Рахимова…
Девушка присела около Маши на корточки, погладила ее по голове своей тонкой, изящной, совершенно не «трудовой» ладошкой, и спросила с участием:
- Ты чего плачешь, Маша?
- Хочу и плачу!.. Тебе-то что за печаль?
- Ну, значит, есть «печаль», раз спрашиваю! - Улыбнулась Зарина. - Давай, рассказывай, чего ты тут сидишь одна на земле почти посредине вокзала, и ревешь, как белуга…
В ее, по-восточному мягкой и плавной, и, на удивление правильной, русской речи, в которой только чуть-чуть улавливался восточный акцент, было столько искреннего участия, что Маша, сама того не желая, словно со старшей сестрой, стала делиться с Зариной своими горестями:
- К тетке вот приехала, а ее уж и не найти - в том адресе, что мне мама дала, она уже давно не живет…
- А откуда приехала, Маш?
- Из Киева…
Через десять минут Зарина узнала всю ее одиссею, и все то, что ей пришлось испытать по пути в Саратов…
- М-да… Тебе много досталось, Машунь… - Зарина уже сидела рядом с ней, опершись спиной о стенку вокзала. - Я вот тоже… Из Ленинграда еду…
Маша с нескрываемым удивлением посмотрела на эту яркую представительницу «Советского Востока»: