Хотя всё то, что относилось к категории «реалистично», прямо намекало, что надо брать ответственность за свои поступки, поговорить с мужчиной, объяснить, что проблема не в нём, а во мне, и что по чесноку терпеть его рожу до самой смерти мне не прельщает.
— Проблема во мне, не в тебе, — задумчиво пробормотала я себе под нос. — Хотя кому я вру?..
Проскакивающие крамольные мыслишки пустить всё на самотёк, жить так, будто завтра наступит второй апокалипсис, и крутить романы с кем и как хочу приходилось безжалостно выкидывать.
Пятому-то хорошо — он легко выкинет из головы рыжеволосую дамочку с приветом, когда вернётся домой, мне же «легко выкинуть» из головы все эти чувства не получится, эта дрянь будет мешать мне, даже если мне удастся стереть воспоминания о нём. Хотя знать точно, я, конечно, не могла, но то, что эмоциональная сфера у меня удивительно устойчива, было не оспорить, а сильные чувства, например, любовь и привязанность к родителям, нельзя было вытравить из души, несмотря на все мои бесчисленные попытки.
Так что добровольно навешивать на себя ещё один якорь, который обладал неустойчивой психикой, вредным характером и насмешливо фыркал каждый раз, когда я садилась в лужу во всех смыслах, меня не тянуло. Пятый был, как сложная головоломка — только тебе кажется, что ты понял принцип и можешь легко её собрать, как она со всей силы прищемляет твои пальцы, и ты сидишь, ошалелый, дуешь на руку и с обидой отмечаешь, что все секции перемешались, а тебе вновь придётся начинать с нуля.
В добавок ко всему Пятый был зарегистрированным «одарённым» американцем, что мои даже самые светлые чувства вынести бы не смогли. Все везучие «одарённые», которых настигло государство и заставило поставить галочку в окошке «дебил, который будет пахать на страну вечно», не имели права выезжать за границу, а также в четырнадцать были вынуждены подписать пачку бумаг такой толщины, что было тяжело и поверить, что всё это — подробно расписанные ограничения, обязанности и запреты.
Одним словом — Пятый мог помахать ручкой возможности путешествовать, жить в другой стране, а соответственно — видеться и жить со мной, ведь я переезжать в другую страну, говорить на чужом языке и свыкаться с мыслью, что я — американка, категорически не собираюсь. Любовь — это прекрасно, но не тогда, когда твой возлюбленный — чудак с сомнительной суперспособностью, который живёт у чёрта на куличиках и похоже, что пьёт с ним чай по воскресеньям, обсуждая, как улучшить навыки сарказма.
В этой ситуации радовало одно — ещё не всё потеряно. Мне хватило ума не почувствовать к Пятому сильных чувств, хотя я прекрасно понимаю, что общение надо сократить, если не хочу, чтобы те ростки смогли разрастить во что-то большее. Но тут возникал проблемный вопрос — как, чёрт возьми, сократить общение, если Пятый буквально единственный человек на Земле?
Я трагично возвела глаза к иконе, на которой Иисус протягивал руки, будто бы пытаясь спасти и оградить.
— Что мне делать? — обратилась к нему я, хмуря брови.
Через полминуты я устало вздохнула, думая, что поступаю глупо, но тут от колонны откололся камешек, упал на лежащую навзничь икону и, отскочив, приземлился у моих ног. Задержав дыхание, я подняла его и, настороженно оглядываясь, подошла к иконе.
Поднять её и очистить от мусора было быстро и легко. Увидев её сюжет, я озадаченно нахмурилась. Картина была поделена на две части, на верхней, сидя на облаках, сидели святые, а на нижней были грешнике, тянувшие руки к Господу, который протягивал им свои в ответ.
Я, скрестив ноги, долго сидела и думала напротив неё, упорядочивая мысли и чувства, пока не поняла, как сильно затекли ноги и со вздохом отправилась домой, чудом вспомнив накрыть иконы полиэтиленом.
***
Песня «Крылатые качели» из моих уст была почему-то очень печальной, хотя пела я её лишь для того, чтобы поднять настроение.
Босоножки болтались у меня в руки, а платье трепал ветер, пока я шла по воображаемой линии у берега, чувствуя, как приятно лижет ноги набегающую волна.
Конечно, домой я не пошла, потому что вероятность наткнуться там на Пятого была неприлично высока, а я ещё не определилась, как себя вести, что говорить, да и стоит ли? Потому весь остаток дня я потратила на чтение и безделье, которые тоже не способствовали разрешению конфликта, но, по крайней мере, мне было весело.
С самого утра, когда я, наткнувшись на читающего Пятого, воскликнула невпопад, что мне надо срочно вернуться в церковь, так как я забыла накрыть защитным материалом иконы, — глупая отмазка, ведь в прошлое воскресенье Пятый был со мной, что редкостью было неимоверной — и убежала так быстро, что даже свет наверняка не успевал отражаться от моих пяток, я чувствовала себя одиноко и потеряно.
Мне казалось, что теперь отношения с Пятым, которого я считала не самым плохим другом (для меня признать даже дружбу — подвиг), будут неизбежно испорчены. Романтическая подоплёка испортила всё — не понимаю даже, почему он мне вчера не врезал. Я бы на его месте так и поступила бы, ведь тогда я наверняка представляла из себя пример «человека неадекватного, неразумного», который к тому же размазал весь макияж, когда ему показалось, что в глаз что-то попало.
Но он не только не врезал, но и решил, что целовать Джокера — приятно и весело, да и выглядел при этом так, что, казалось, ничего не соображает именно он, а не я. Но в целом я могла его понять — он, кроме меня, и девушек-то не видел, потому, видимо, считает, что все они с приветом.
«Ещё один повод сбежать на другой континент и продолжить исследования там, — с лёгкой усмешкой подумала я. — Не хочу, чтобы меня выбирали от безысходности. Нет, буду только с тем человеком, с которым я смогу пойти на модный показ и быть уверенной, что большую часть времени он смотрит на меня, а не на полуголых моделей!»
— Искать придётся долго, — хихикнула я.
Солнце уже зашло за горизонт, а первые звёзды ярко сияли на небе, а я всё сидела на берегу и думала обо всём подряд.
— Ты пропустила ужин, — послышался безразличный голос Пятого, и я вздрогнула от неожиданности. — А ещё обед и завтрак. Может, перестанешь переводить продукты?
— Я не голодна, — возразила я, хотя мне казалось, что желудок начал переваривать сам себя.
— И, разумеется, не замёрзла, — всё тем же тоном продолжил он, смотря на мои открытые плечи.
— Совершенно верно.
Я упорно не отрывала взгляда от водной глади. И даже когда на мои плечи опустилось пальто, а мои руки начали растирать чужие, я всё высматривала что-то там в синей глубине.
Но когда тебя бесцеремонно поднимают на руки, делать вид, что ты — древний мыслитель, становится сложней.
— Что ты?.. — выдохнула ошарашенно я.
— Очевидно, что ты примёрзла к месту, раз сидела, не двигаясь и вздыхая, около получаса, — сказал невозмутимо он, идя к дому.
Я посмотрела на него — поджатые губы, едва заметная складочка на лбу, которая появлялась, когда он был чем-то взволнован, и голубые глаза, смотреть в которые хотелось даже сейчас. Не знаю ни почему я завороженно застыла, ни почему я, бережно обнимая за шею, прижалась к нему щекой к щеке, ни почему не возмутилась, когда меня прижали к мужскому телу крепче, ни почему мне хотелось, чтобы эти мгновения не заканчивались.
Хотя нет — последнее я осознавала прекрасно, но вопреки здравым мыслям позволяла этому происходить.
***
Я раздражённо выдохнула, переворачиваясь на другой бок и понимая, что спокойный сон мне сегодня не светит — слишком много мыслей толкались в тесной для них черепушке, грозясь взорвать мне мозг и ту заслонку, что отделяла меня от состояния «разреветься от несправедливости мира, гладя и жалея настрадавшуюся себя».
У меня не было ни малейшей идеи, как правильно поступать. По сути-то, варианта было всего два — сказать «я слишком прекрасна для тебя», либо «я слишком прекрасна для тебя, но других вариантов не вижу». Стоило, конечно, ещё немного заморочиться над формулировкой, но суть была ясна и так.