— И не только! — дополнила гордо я, краснея.
— Значит, чтобы ты перестала отвлекаться, мне стоит ходить без одежды?
Я выпучила глаза — это что, намёк, флирт или извращённая непосредственность?
— Ты можешь попробовать, — выдавила из себя я.
Мы гипнотизировали взглядом друг друга какое-то время, пока он наконец не хмыкнул и не начал непринуждённо снимать с себя кофту.
— Ты чего? — рассеянно спросила я, пока мой мозг обдумывал происходящее. Когда он снял с себя футболку, до меня, что называется, дошло, и я, не раз видевшая в своей жизни моделей без одежды, завизжала так, будто бы мне было шесть, а Пятый предлагал конфеты, зазывал в машину и намекал на непристойности.
Я отвернулась и требовательно и истерично попросила его перестать заниматься извращениями. Кажется, «заниматься извращениями» ему понравилось, потому что он весело хмыкнул и появился передо мной.
Благо, мне уже удалось влепить себе мысленную пощёчину, и я даже смогла оценить представший вид.
— Теперь ты будешь работать до поздней ночи с такой-то мотивацией, — хмыкнул он, смотря на моё покрасневшее лицо.
— Ты себя переоцениваешь, — съязвила я, приставив палец к подбородку и приняв на себя вид эксперта в мужской красоте. — Телосложение слишком худощавое, мышцы на руках развиты не так хорошо, как мне бы хотелось, а кубики пресса не чётко прорисованы. Экспертная оценка — на любителя, так что не знаю, смогу ли с таким видом проработать хотя бы до полудня.
— Не знаю, сможешь ли ты дожить хотя бы до полудня, — многообещающе прошептал он.
Невольно я напряглась — Пятый мог орать, возмущать и громко размахивать руками, сетуя на чужую глупость, но, когда он начинал говорить едва слышно, было тревожным звоночком, означавшим, что пора бить тревогу.
— Слушай, — решила пойти на мировую я, но не успела — изо рта вырвался невнятный хрюк, когда его пальцы нагло прошлись по рёбрам. — Пять!
— Что? — невозмутимо спросил он, продолжая пытку — как же я ненавижу щекотку!
— П-переста-ань! — простонала я, не переставая гомерично хохотать и отбиваться.
Когда я своими отросшими ногтями нанесла ему достаточный вред, он решил сменить стратегию и быстро перехватил лежащий у меня на коленях роман.
— «Его губы мягко и ритмично прижимались к её губам, » — продекламировал он, едва сдерживая смех.
— Чёрт, верни! — взбеленилась я и начала скакать вокруг него в бессмысленных попытках отобрать книгу.
— «Страсть поднималась и разрасталась в ней горячей волной, » — продолжил он, задрав одну руку с книгой и невозмутимо отбиваясь от меня второй.
— Перестань!
— «Калеб стал снимать с неё…»
Я поняла, что ещё немного, и этот позор станет одним из тех воспоминаний, которые ты иногда прокручиваешь перед сном, тоскливо называешь себя дурой и предполагаешь, как бы ты могла поязвительнее ответить обидчику. Такого добра мне и так хватало в избытке, потому я собрала свои силы в кулак и своими немалочисленными кило с громким кличем прыгнула на этого придурка.
Придурок охнул, и нас обоих поглотила голубая вспышка. Шлёпнулись мы дружно на его стол, отправив в полёт все расчёты и сломав прощально скрипнувшую мебель. Перекатившись с пробурчавшего что-то нелицеприятное Пятого и не забыв, разумеется, прихватить роман, я позволила себе застонать от прострелившего болью позвоночника.
Ноющая спина заставляла меня чувствовать себя бабулькой с последней стадией развитости сколиоза. Порой у меня возникало чувство, что домой я вернусь, похожей на капитана Флинта. Без ноги, глаза, ровной осанки и зубов (что уже начало сбываться, ведь в апокалипсисе не нашлось выживших стоматологов, и ходила я с неполным набором тридцать-два-без-двух, чудом не шепелявя). Впрочем, я была согласна на что угодно, лишь бы это не включало в набор преждевременный маразм.
Прилетевшие на голову листы не хотелось даже смахивать, но чертыхающийся Пятый не способствовал релаксу, потому со вздохом взяв листы, я села, оглядывая погром.
— Дерьмо! — всё не успокаивался уже вставший и осматривающий беспорядок Пятый. — Где расчёты по второму кругу? Я не собираюсь начинать с начала! Чёрт бы побрал эту тригонометрию…
Я вздохнула, мудро решив не лезть под горячую руку, ещё чего — как всегда вспылит, раскричится, поссорится со мной и уйдёт, обиженный, чтобы потом осознать свой идиотизм и кидать украдкой виноватые взгляды. Лучше грустно кивать на его восклицания, добавляя изредка что-то вроде: «Ух», «Ага», «Да-да» и «Я полностью согласна».
Мой бедовый ежедневник лежал рядом, и я кинула рядом с ним листы Пятого и со стоном потянулась. Решив не помогать в наведении порядка, — ещё больше всё перепутаю, в творческом хаосе Пятого никто, кроме него, ничего не понимал — я глянула на приземлившиеся на голову листы и с недоумением нахмурила брови. Переводя взгляд с ежедневника на листы, я чувствовала необъяснимый трепет и то, что хочу завизжать. Вместо этого я открывала рот, как рыба, и разведя руки в стороны, оглянулась на Пятого.
Он всё ещё что-то ворчал, и я не придумала ничего лучше, чем кинуть в него ручкой.
— Совсем сдурела?! — ещё больше взбеленился он, но, увидев моё лицо, озадачился. — Что с тобой?..
Я не смогла объяснить свой восторг, вместо этого улыбнулась, как припадочная, и, схватив расчёты, шлёпнулась рядом с ним.
— Смотри! — восторженно прошептала я.
Наблюдая, как с лица Пятого пропадает скептицизм, я поняла, что мне не привиделось.
— Ты думаешь, что?.. — пробормотал он неразборчиво.
— Что всё так просто? Да! — энергично кивнула я, не сводя жадного взгляда с листов.
— Её придётся изменить, — всё сомневался он, и я не выдержала.
— Пять! — воскликнула я, схватив его за плечи. — Это же, чёрт подери, то, что мы так долго искали! Можно выкинуть половину расчётов, убрать ненужное оборудование, и наш шанс на успех окажется ближе, чем ты думаешь!
— Ты же понимаешь, что твои решения поспешны? — сказал он осторожно, боясь поверить, а потом разочароваться.
— Да плевать, у нас появилась рабочая теория! — подпрыгивала на месте я, едва сдерживаясь от того, чтобы начать лихорадочно трясти за плечи Пятого.
— Стоит попытаться, — наконец выдавил из себя он.
И я, в мыслях уже находясь дома, заверещала так, будто мне было восемь, а отец разрешил мне покататься на пони, и притянула за шею Пятого, шестым чувством ощущая, что нащупала нужную ниточку.
***
В пятницу лил сильный дождь, мешая сну и мечтательным прогулкам под луной, и я самозабвенно подкручивала гайки в двигателе, пока не услышала лёгкий скрип. Дверь в этом оплоте разума была такой толщины и конструкции, будто бы проектировщик реально задумывал её на случай апокалипсиса, потому версия про сквозняк вынужденно откладывалась.
Что-то внутри меня тревожно зазвенело, и я отложила инструмент, стараясь быстро, но тихо отбежать в другую комнату. Пятый ушёл досыпать ещё полчаса назад, и по его боевому раскрасу панды в виде круглых-круглых синяков под глазами я выдвигала версию, что увижу его уже бесящую бодростью рожу только на следующий день. Да и в лабораторию входил он всегда шумно и феерично — спотыкался о низкий порог, чертыхался и находил всегда новую язвительную фразочку, так или иначе оскорбляющую мои умственные способности или умственные способности того, кто проектировал это помещение.
Взяв в руки доску покрепче, которая была сомнительной, но защитой, я напрягла способность, вспоминая план эвакуации, в душе надеясь, что это просто паранойя. Дамский пистолет я перестала носить с тех пор, как по случайности чуть не прострелила себе ногу, над чем не переставал потешаться Пятый. Давать ему больше поводов для насмешки, а судьбе — ещё больше искушений, я не хотела, потому при надобности в качестве оружие использовала Пятого — мечту девушки, мечтающей получить самую большую игрушку в тире.
Подозрительных звуков со смежной комнаты больше не возникало, но что-то внутри меня не давало расслабиться. И с никогда не подводящим девизом: «Лучше быть живым параноиком, чем мёртвым оптимистом», я, как мышка, пролезла через выбоину под столом. Оказавшись в коридоре и не выпуская из руки крепкую доску, я пошла на выход, в абсолютной тишине слыша тревожный стук своего сердца.