Глава 1
Свежий морской ветер толкает в грудь, пузырит на спине рубаху, ерошит волосы, наполняет ноздри терпким йодным запахом. Я стою, широко расставив ноги посреди палубы, заложив руки за спину. Ветер пытается столкнуть меня, опрокинуть, восторжествовать надо мной, но я стою крепко, гордо запрокинув голову.
Солнце печет лицо и рассыпается тысячами ослепительных бликов по гребням волн. Палуба, будто дикий зверь, пытается выпрыгнуть у меня из-под ног, но я стою твердо, как скала, как Магеллан, как Колумб.
И в тот миг, когда я уже почти вижу заветную полоску тумана, когда остается всего пара мгновений до того момента, когда вахтенный крикнет, не жалея матросского горла: «Земля! Впереди земля!!» и заскрипит штурвал, и захлопают убираемые паруса,… я вдруг слышу знакомый голос:
– Серый, ты здесь?
Этот голос, приходящий откуда-то сбоку и сверху, заставляет вздрогнуть. Разом исчезает голубое небо, растворяются миражи морской дали и высоких опутанных канатами мачт. Палуба замирает, превратившись в обычный сарайный настил из грубых досок.
Я стою на втором этаже старого сарая, под самой крышей. Дикое весеннее солнце вламывается внутрь и разбивается о доски на узкие лучи, в которых кружится мелкая сарайная пыль. Пахнет сеном, навозом и гниющим деревом. Справа и сверху из дыры в крыше на меня смотрит перевернутая голова Семки, моего закадычного друга.
– Так и знал, что ты здесь, – голова исчезает, и вместо нее появляются сначала ноги в стоптанных и порванных сандалиях, один ремешок оторван, а затем и сам Семка в школьной потертой форме и с коричневым ранцем без ручки.
Суровая действительность этого мира обдает меня ледяным холодом реальности. Перед мысленным взором выстраиваются в похоронную процессию: школа, строгая Октябрина Ивановна, дневник с жирной красной двойкой на самом видном месте и… отец. Загорелая волосатая ручища сжимает широкий солдатский ремень, губы на суровом небритом лице шевелятся, и я будто слышу его низкий хрипловатый голос:
«Пороть тебя надо. Меня пороли, и отца моего пороли, и деда пороли, и погляди… – все людьми стали. Ну, я уж тебе задам…»
– Принес?! – спрашиваю я у Семки, невольно потирая ладонью пятую точку.
– А то! – Семка щелкает блестящим замком, раскрывает глубокую пасть портфеля и, немного порывшись в глубине, извлекает маленькую квадратную бумажку, мою единственную надежду. Он уже хочет протянуть бумажку мне, но вдруг удерживает руку.
– Только, Серый, давай аккуратно, мне ее еще вернуть надо.
– Не боись, я легонько, ты ж меня знаешь!
– Ладно, – Семка вздыхает и протягивает бумажку мне.
Я осторожно разворачиваю промасленную бумагу, и на ладони у меня оказывается бритвенное лезвие с крупной надписью: «Спутник». Дальше дело техники. Отыскиваю среди клочков старого сена свой портфель, извлекаю из него злосчастный дневник и открываю на нужной странице.
Семка молча наблюдает за мной, но когда я открываю дневник и уже подношу руку с бритвой к двойке, вдруг говорит:
– Может по старому, вырвем, да и все?
Я на мгновение останавливаюсь.
Да, вырвать страницу гораздо проще, потом нужно лишь переписать все начисто, благо страницы не пронумерованы, но… Я уже столько раз это проделывал, что мой дневник стал походить на тонюсенькую тетрадку и отец еще прошлый раз заметил, что дневник тонковат, уж не вырываю ли я из него листы? Спросил он меня, и я содрогнулся от мысли, что сейчас он пересчитает страницы. К счастью ему было лень.
– Нет, не пойдет, – вздыхаю я и начинаю потихоньку еле заметными прикосновениями соскребать красный хвостик двойки.
Я действую осторожно, чтобы не прорезать лист насквозь. Семка наблюдает и нервно покусывает губы.
– Вот тут… там еще, и здесь… – то и дело подсказывает он мне и вдруг, – дай, дай мне, дай я...
– Нет, погоди, – от напряжения у меня на лице выступила испарина, пальцы дрожат, а в горле пересохло, но я почти закончил. – Ты исправишь, у тебя почерк хороший.
Это, кажется, успокаивает моего друга, но он продолжает с напряжением следить за моей рукой, нервно теребя пальцы и нетерпеливо подрагивая.
Наконец, вместо двойки остается лишь красная загогулина, которую легко, как мне кажется, переправить в тройку, ну а уж за тройку пороть нельзя, тройка оценка положительная.
– У тебя красная ручка есть? – спрашиваю я Семку.
– Не знаю, – друг пожимает плечами и начинает озадаченно рыться в портфеле.
У меня, я это знаю наверное, красной ручки точно нет, потому что позавчера она сломалась при стычке с Костяном и об этом, конечно же, я родителям не сказал.