– Вот, – Семка извлекает пухлую трехцветную ручку, в которой среди прочих есть и красный стержень.
– Уф, – с облегчением вытираю лоб.
– Повезло, – улыбается Семка.
– Ну, давай, только крупно, как Октябрина, – и я отдаю свой многострадальный дневник другу.
– Попробую, – Семка со щелчком выдвигает красный стержень.
– Не подведи, – я скрещиваю пальцы и задерживаю дыхание.
Семка не отвечает. Он заносит руку над красной завитушкой, выжидает несколько секунд, словно примеряясь, а затем резко и решительно превращает загогулину в крупную жирную тройку. У него это получается так ловко, что, кажется, будто это сама Октябрина влепила мне ее.
– Четко, – говорю я, забирая дневник и рассматривая новую оценку со всех сторон и под разными углами.
Страница смотрится отлично, единственно, если просмотреть ее на свет, видно, что место, где вписана тройка более тонкое и просвечивающее, но на свет отец точно проверять не станет. И значит сегодня все в порядке, можно смело идти домой.
Мы вылезаем через дыру на крышу, скатываемся по ржавым железным листам к самому краю и спрыгиваем на траву.
– Я быром, домой заскочу, чемодан брошу и все, – говорю я, отряхивая школьный пиджак.
– Тогда к городу подтягивайся, седня все там, – кивает Семка, и мы с ним расходимся в разные стороны.
Солнце печет совсем по летнему, я бегу к серой родной пятиэтажке перепрыгивая через частые лужи. Вот уже подъезд, бессменная баба Рита на лавочке:
– Здравствуй, Сережа!
– Здрасьте!
Хлопает за спиной подъездная дверь, мелькают под ногами бетонные ступени.
«Быстрей! Быстрей! Кинуть портфель, скинуть школьную форму, перехватить бутерброд, – трико, футболка, свитер и в «город»…»
Городом мы называем площадку для игры в городки и сегодня, там соберутся все наши. Нужно скорее попасть туда, потому что сегодня, вся жизнь там.
В квартире густые табачные облака, пахнет чем-то кислым, забродившим, а еще колбасой и носками. Значит отец дома. Я пытаюсь проскользнуть в свою комнату, но сильные толстые пальцы хватают меня за ухо.
– А-а-а!.. – кричу я не столько от боли, сколько от неожиданности.
– Ты где шлялся? – язык у отца заплетается, правой рукой он держит мое ухо, а левой сжимает пузатую кружку с желтой мутной жидкостью и обильной пеной над верхом.
– Не шлялся, не шлялся, – кричу я, – в школе был, вот дневник…
Выдергиваю ухо из чуть ослабших отцовских пальцев, от этого движения отец отклоняется, его рука с кружкой поворачивается, и желтая жижа вместе с пеной плещется на цветную пластмассовую плитку, которой выложен пол.
– Ах ты…! – отец, вытаращив глаза, смотрит на пол, где тают на цветных плитках последние остатки пены.
Я торопливо роюсь в портфеле, нахожу дневник, отбрасываю портфель в сторону и победоносно раскрываю дневник на странице с ярко-красной тройкой.
– Вот! – выдыхаю я.
Отец вздрагивает, смотрит на меня выпученными мутными глазами и затем, не глядя на дневник, вдруг хватает за шиворот и тащит в комнату. Проходя мимо стола, он оставляет на нем пустую пузатую кружку.
– Я тебя научу, как надо… я тебе покажу…, – с каким-то остервенением приговаривает он.
Дневник выпадает из моих рук и остается лежать на полу вверх обложкой, как будто чей-то домик.
Отец подтаскивает меня к шкафу, достает ремень, и я понимаю, что порки не избежать, что от судьбы не уйдешь, что детство это не только игры и школа, что это еще и боль наказаний. Ремень со свистом опускается на мою пятую точку, от боли перед глазами вспыхивают искры, я кусаю губы, чтобы не закричать. Ремень снова и снова выбивает из меня радужные всполохи, но я не кричу, мужчины не кричат и не плачут.
За окном солнце купается в грязных лужах, бегут куда-то незнакомые дети. Я наказан. Наблюдаю жизнь из окна. Впрочем, из моего окна виден «наш» сарай. Пологая крытая ржавыми неровными листами крыша, дыра похожая на черную кляксу. Мне вновь кажется, что это вовсе не сарай, а военный бриг, завалившийся на бок, дыра в крыше – пробоина от пушечного ядра, край крыши – старый потрепанный киль.… Хочется починить его, спустить на воду, поднять паруса и отправиться в бесконечную даль, но мне нельзя, я ребенок, у меня детство.
Когда-нибудь детство закончится, я стану наконец-то взрослым. И тогда я не стану сидеть на диване, распивать мутную жижу из трехлитровой банки и рассказывать, как меня пороли и отца пороли, и деда пороли, и что все мы стали людьми. Нет! Мне будет некогда! Меня будет ждать неизвестность, приключения, может быть даже подвиги и еще много такого, что есть у взрослых, но чем они совершенно не умеют пользоваться. Меня будет ждать свобода!