— Кирдык! — с удовольствием выразился уже знакомый голос.
— Именно! А стоит только Соединенным Штатам превратиться в Разъединенные Штаты, как весь прочий Запад станет для нас неопасен…
Завыла сирена учебной тревоги, и кают-компания мгновенно наполнилась стуками, грюканьем и топотом. Иван взбежал по трапу на палубу, на ходу вдыхая теплый соленый ветер.
Пара остроносых крейсеров с правого борта резали океанские валы, ярко-голубые, словно подкрашенные синькой. Вверху, бликуя и трепеща лопастями, завис вертолет в дозоре.
«Как стрекоза — крыльями…» — мелькнуло у Гирина.
Модернизированный «Як-38» с грохотом и ревом взлетел с короткого разбега, покидая необъятную палубу, и заскользил к далекому африканскому берегу, синевшему у горизонта. Берегу Скелетов…
Мичман повернулся бочком, чтобы никто не заметил, и счастливо улыбнулся.
[1] Описывая внешний вид камеры, а в дальнейшем и прочие технические подробности, автор использовал наработки А.Громовой и Р.Нудельмана.
Глава 3
Вторник, 20 ноября. Утро
Московская область, объект «В», п/я 1410
Никогда не уважал так называемых интеллигентов за их капризность, нытье, уничижение, инфантилизм и прочие грехи, но вот, вроде, и сам подхватил заразу «креаклов». Две недели рефлексий с метаниями!
Как Оппенгеймер — сначала сочинил атомную бомбу, а затем раскаялся: ах же ж мы, редиски, сделали работу за дьявола!
Всё сплелось в один волосатый клубок — и гибель Нади, и моя «совсекретная» тема. А терзания как в том страшном апреле — «от противного». Вот, дескать, сидел бы тихо, не высовывался, и был бы папа жив-здоров!
Ага… А спрятал бы в стол наработки по тахионному ускорителю, и услыхал бы с утра Надино жизнерадостное: «Привет, шеф! Вас как, после завтрака соблазнять? Или вместо?»
Хотя нет, не услыхал бы. Мы бы с ней тогда и не встретились вовсе…
Бы… Бы… Бы… Мысли постоянно спотыкаются об эту противную, надуманную частицу! Да и толку в том, чтобы мусолить давешнее? Что было, то было. Прошло.
Я чуть пригнулся, выглядывая в окно «Волги». Первый снег выпал, устилая землю, а ленивый ветер не разнес его, не оголил мерзлую черноту. Белым-бело…
Даже на лапах елей удержалась пороша, цепляясь за колючую хвою. Лишь с подъездной дороги смело реденький покров, оставив сероватую сыпь вдоль осевой. А белесое, клочковатое небо цедит скудный полусвет…
Усмешка искривила мои губы. Э, не-ет… Безрадостные картины предзимья не обращают меня в унылость. С самых выходных я напорист и зол.
Усилила «девятка» охрану? Хорошо. И за родными присматривает? Замечательно! Отсоветовала на «Ижике» кататься? Согласен! Мне и на «дублерке» неплохо.
Главное, ко мне вернулось полузабытое настроение — легкой нервной взвинченности, когда отовсюду ждешь опасности, но испытываешь не страх вовсе, а холодную ярость. И она душит тебя порой, хоть ты и сдерживаешь ее позывы.
Зато уходит изматывающее беспокойство. Безжалостность и беспощадность замещают его, и ты отчетливо ощущаешь, до чего ж здоров, силен и молод! А враги… Ну, что враги? Переловят эту погань…
«Нет уж, — мои зубы непроизвольно сжались, — лучше сам!»
В лабораторию я зашел ненадолго, только грюкнуть кейсом по столу, да накинуть белый халат — после «Девяти дней одного года» с ним ассоциируют всех физиков подряд.
Мимолетный чек-ап… Всё, вроде бы, в порядке. По гулкому дырчатому трапу я поднялся на третий этаж. А больше сюда никак не попадешь. Даже окна, и те заделали.
В ярком голубоватом свете сверкала и блестела здоровенная тумба «тахионника», его ускорительной секции. Как голландскую печь изразцами, секцию выложили магнитными ячейками, почти не видными под извивами кабелей.