— Прикалываешься? — сощурилась девушка, и насмешливо фыркнула: — Нет, всего лишь заначка с сокровищами царя Соломона! — она помолчала, медленно перемешивая зерна. — Там нашлось самое старое из известных изложений книги Экклезиаста, причем сильно отличное от канонического текста. По мне, так гораздо большая ценность, чем деревянный ящик с двумя каменюками, надписи на которых остались неизменны последние пять тысяч лет!
— Надеюсь, — неловко улыбнулся я, — этим суждением ты с рабби Рехавамом не поделилась?
— А вот и поделилась! — парировала златовласка. — И он, представь себе, со мною согласился! Что апокриф, а что нет, решали не бог и не пророки, а рядовые служители культа, простые смертные. Так что святые тексты не догма, а руководство к действию!
— Что, так и сказал? — ухмыльнулся я. — Молодец, старикан!
Хихикнув, Наташа достала флакончик с золотисто-зеленой, слегка маслянистой жидкостью.
— Само по себе зелье, даже по моему рецепту, никого не молодит, хотя пахнет приятно, — аккуратно свинтив крышечку изящного сосуда, она слегка мазнула запястье содержимым, и поднесла тыльную сторону ладони к моему лицу.
Я вдохнул реально приятный аромат, ненавязчивый и как бы древний, одновременно сочетавший сладкие, пряные и терпкие нотки.
— Чтобы ощутить силу эликсира, его нужно заряжать пару раз в сутки, вот так, — девушка зажала изящный флакон между ладоней. Через несколько секунд жидкость вскипела жемчужными пузырьками. — Его можно добавлять в кофе или чай по каплям, а можно намазать ладони, и приложить к телу… целителя. Это вызовет выброс энергии, причем на порядок сильней, чем заряженная вода.
Не глядя на меня, Наташа засыпала зерносмесь в бункерок хромированного комбайна «Страуме», и ткнула пальцем круглую стальную кнопку, подсвеченную зеленым. «Страуме» весело захрюкала, пережевывая керамическими челюстями кофейные зерна — и ссыпая пахучий порошок в медную джезву, потемневшую от частых заварок.
— Слушай, Миша… — между девичьих бровок залегла складочка. — В Нью-Йорке, перед самым моим отлетом в Москву, на меня вышла одна женщина-израильтянка, вроде как адвокат. Представилась Сесилией. Сказала, мол, я по поручению… и предложила хоть завтра гражданство и… — она передразнила манерную адвокатессу: —…«Работу в государственной структуре, интересную для вас, с хорошей зарплатой и перспективой роста!»
— Сесилия, говоришь? — я внимательно посмотрел на Иверневу. — А фамилию она называла?
— Да вроде нет, — пожала плечами златовласка, качнув грудями, — но визитку с телефоном и электронкой дала. Да, и она очень похожа на эту немецкую теннисистку… Штеффи Граф! Прямо, как Маша на Свету!
— Ах, вон оно что… — затянул я, и щелкнул пальцами. — Сесилию зовут Ципора Ливни, она офицер Моссада и будущий министр иностранных дел. В отличие от меня, дурака, рабби Рехавам не только взор услаждал твоими неповторимыми «вайтлс», но сделал выводы и доложил, кому надо. И что ты этой «Сесилии» ответила?
— Ну-у, поблагодарила, сказала, что ценю их доверие, но приняла твердое решение вернуться в Москву. А эта Ципора ответила, что они, разумеется, уважают мое решение, и что их предложение бессрочное, всегда добро пожаловать… Думаешь, она хотела завербовать меня в Моссад?
— Уверен, — обронил я.
Думая о своем, о девичьем, Наташа бросила в джезву стручок кардамона, затем осторожно накапала зелье. Подумала, и добавила щепотку мускатного ореха и пару цветочков гвоздики.
— Это, как говорит рабби Рехавам, для усиления эмоциональной составляющей! — ответила девушка на мой вопросительный взгляд. — Теперь… доливаем холодной воды, ниже двух пальцев от горлышка… И на огонь. Лучше всего на спиртовке, конечно, но и газ сойдет… — она опустила турку на голубой трепещущий венчик. — Стережем…
Дождавшись, пока шоколадная пенка набухнет шляпкой гриба-боровика, златовласка ловко сняла сосуд с конфорки, постучала донышком по войлочной ухватке — и снова поставила на огонь. Повторив сей пассаж четырежды, Наташа вдохнула исходящий аромат — ее довольное личико изобразило высшую степень блаженства — и отставила парящую джезву на суконку.
— Это не кофе, — с чувством изрекла она, — а мечта истинных ценителей!
Я смутно улыбнулся — не до того было. Наташа услаждала мое зрение. Ей сейчас, как в сказке — тридцать лет и три года, но я вижу двадцатилетнюю девчонку. И всё в ней будоражит воображение точеным великолепием, той самой высшей биологической целесообразностью — стройная «лебединая» шея, дивные покатые плечи и тугие шары грудей, прикрытые слегка тесноватой блузкой, амфорная линия бедер и длинные ноги — они выгодно обтянуты слегка потертыми джинсами… Вот только всё это нудное перечисление — бледный оттиск реальной красы!