— Ми-ша…
— Да, Леонид Ильич! — подскочил я. — Все в порядке, не волнуйтесь! Томограф испытан, он сразу покажет форму ран, характер, особенности…
— Ага… — вытолкнул генсек. — Закурю нескоро…
— Чувство юмора живо и здорово, — улыбнулся я с натугой, — а мясо зарастет! Ваня?
— Все готово!
Прикрепленные бережно переложили Брежнева на стол томографа.
— Ремень снять, — скомандовал я. — Убрать из карманов мелочь, часы долой.
— Чисто!
— Леонид Ильич, наденьте наушники, а то внутри шумно. Мы будем вам давать команды, а вы слушайтесь!
— Ладно… — прошелестел ответ.
Я подбежал к пульту, и упал на стул, мельком замечая Андропова, кивнувшего сначала мне, потом начохру.
— Не дышать… Дышите!
Врачи рывком склонились за моей спиной, изучая мутноватое изображение. Кто-то бубнил:
— Кость не задета… Раневой канал… Осколок!
— Так это что… В разрезе? С ума сойти…
— Гемоторакс совсем незначительный…
— Вижу, вижу… Товарищи, вижу!
— Коронарные сосуды целы!
Главврач выпрямился — и пожал Ивану руку. Скоков зарделся…
Томограф молчал, а медсестрички старательно оттирали кровь с гентри, с любопытством заглядывая в полость. Ваня обессилел настолько, что даже на девушек в белых халатиках не реагировал. Он сидел на подоконнике, привалясь к раме, и глядел за стекло, рассеивая внимание.
— А чего ты меня конструктором назвал? — слабо вытолкнул Скоков.
— А кого? — буркнул я.
— Ты хоть помнишь, сколько подсказок давал? — сощурился Иван, являя искру жизни. — И, если бы только по физике! Одни шиммирующие катушки чего стоят. Да мы без тебя еще год бы колупались! А ты — Иван Скоков, Иван Скоков…
— А что? — ухмыльнулся я. — Звучит! Иван Скоков, доктор технических наук, лауреат Ленинской и Государственной премий…
— Да ну тебя!
— Ладно, ладно! Доктор физико-математических наук…
— Щас как дам!
— О, воспрял телом! — мой тон сменился на серьезный. — Вань, главное, что этот томограф — наш, советский. А за меня ты не беспокойся, без славы не останусь…
В процедурную зашел Андропов, и Ваня моментально спрыгнул с подоконника. Кивнув ему, Ю Вэ сказал, малость нервничая:
— Операция прошла успешно. Миша… Мы тут посовещались с товарищами… В палату Леонида Ильича занесли телевизор и провели телефон. Надо бы и микроЭВМ установить… Возьмешься?
— Если договорюсь с деканом, — ухмыльнулся я, — чтобы с занятий пораньше отпускали!
— Декана беру на себя. А завтра с утра… — очки председателя КГБ блеснули на солнце. — Генеральная уборка!
Тот же день, чуть раньше
Вашингтон, Пенсильвания-авеню
Конец марта в Вашингтоне — знаковые дни. Природа давно уже проснулась — деревья пока голые, но вылезла на свет первая трава, пушистыми зелеными ковриками застилая газоны. Народ скидывает тяжелые теплые куртки, греясь на солнце — плюс пятнадцать! И тут начинает цвести сакура.
Скромные вишневые деревца, расплодившиеся по столице благословенных Штатов, за одну чудную ночь окутываются пышными невестиными облаками лепестков, и они будто плывут вдоль раскидистых авеню, теснятся на ужатых стритах, цепляются трепещущей фатой за корявые ветви.
Правда, первой зацветает магнолия, и уже розовые облака качаются ветром над тротуарами, истекая сладким кремовым ароматом…
«Ну, не застал».
Даунинг усмехнулся, жмурясь на солнце — на лужайке Белого дома вымахала старейшая магнолия. Сто пятьдесят лет назад деревце посадил Эндрю Джексон, седьмой президент Штатов, тот самый, что прославился драчливостью — сто раз стрелялся на дуэлях!
— Сэр, — почтительно напомнил вышколенный морпех в парадке, — мистер президент ожидает вас в солярии.
— Да, да, иду, — с готовностью закивал Джек.
Поднявшись на верхний этаж, недоступный для зевак, он толкнул дверь и вошел в светлую, залитую солнцем «Небесную комнату». М-да… Недаром президенты любят этот маленький «пентхауз» на крыше Белого дома! Вознесенный над суетой, солярий словно парил в потоках воздуха и света, даруя покой душе…
— О, неужто сам мистер Даунинг почтил нас своим вниманием! — услышал он ехидный голос Форда, и смутился.
— Простите, сэр, — неловко пробормотал Джек, и церемонно поклонился Первому Джентльмену. — Засмотрелся.
— Бывает, — ухмыльнулся президент. — Присаживайтесь.
Прохладно кивнув Киссинджеру, хихикавшему в кулачок, Даунинг уселся на пухлый диван.
Джеральд Форд после инаугурации, казалось, отдыхал. Словно истощив силы на выборах, взял тайм-аут. Никаких инициатив, ни одного громкого заявления. Глухо, как в танке.