— Что? — удивился я. — Да я вас умоляю! Свержение неугодных правительств — это у них в крови. И война чужими руками. Рейдер станет подавлять «агрессора», а может быть бритам только это и было нужно. Они привыкли даже отрицательный эффект превращать в свои деньги. Их не победить. Как до конца не вывести тараканов и клопов.
— Ладно, — вздохнул Пётр Иванович. — До этого ещё дожить надо.
— И не просто дожить, Пётр Иванович, а приложить максимум усилий, чтобы сохранить все преимущества СССР. Назад, как говорится, дороги нет.
— Значит, Павел останется здесь? — спросил Ивашутин.
Я покивал.
— А Светлана?
— Что, Светлана? — переспросил я.
— Не трудно с ней расставаться?
— Хм! Светлана — Пашкина любовь, — неопределённо ответил я. — Кстати… А не найдётся у вас каких-нибудь документов для меня сейчас. Мне ведь сейчас придётся принять другой облик. Не Пашкин. Хочу посмотреть со стороны, как у них будет получатся управляться с ножами и пистолетами.
— Документы прикрытия? — переспросил Ивашутин. — Да, сколько угодно. Сегодня закажем, завтра будут готовы. Фотография нужна.
— Возьмите любую тридцатилетнюю.
— Любую? — уточнил Ивашутин и непроизвольно дёрнул головой. — Хм! Даже моя психомоторика подводит. Сильно вы меня удивляете. Как какой-то Фантомас с множеством масок. Вы точно не инопланетянин?
— А какая вам разница, Пётр Иванович. Главное для вас должно быть то, что этот «инопланетянин» за СССР любому британцу, германцу, французу или американцу горло перегрызёт, если потребуется.
На следующий день вечером мне привезли паспорт, военный билет, членскую книжку союза художников, выписанные на имя Сафронова Юрия Валерьевича. В паспорт был вложен авиабилет с позавчерашней датой прибытия из Москвы.
Ночь я переночевал Пашкой, а на следующий день рано утром на скамейке, что стояли на «променаде» набережной «проявился» молодой человек тридцати лет в джинсовом костюме, такой же шляпе и очках. На ногах у человека были надеты мои любимые «Саламандры». Человек обеими руками опирался на бамбуковую трость с шаровидным набалдашником из белого сандалового дерева. Человек сидел на скамейке долго и со стороны, казалось, что он спал, но глаза его был открыты и признаки жизни он подавал, иногда меняя позу тела. Этим человеком стал я.
До обеда я гулял, а после двенадцати заселился в одноместный номер в гостинице Ореанда, что на набережной имени Ленина. Когда открылись кассы цирка, я купил билеты на первое вечернее представление, на которое, когда, пришло время, и сходил. И получил от представления реальное удовольствие. Из зрительного зала всё происходящее на арене смотрелось зрелищнее и эмоциональнее. Нормально держались и Пашка, и Светлана. Моя вторичная матрица не сбоила, а Пашкина, получившая доминирование над телом, не особо дёргаясь, ею и телом управляла. Пашка был во всех отношениях молодец. Особенно мне понравилось, как он нежно обращался со Светланой. Клоуны «отжигали» так, что зрительный зал взрывался от хохота, а шатёр цирка-шапито стремился улететь ввысь.
Глава 22
— Моя школа, — подумал я, думая о Пашке и направляясь в сторону гостиницы, где у меня в ресторане был заказан на вечер столик. Вечер здесь «начинался» с девятнадцати часов. Именно с этого часа обычные столовые «превращались» в рестораны. А после полуночи снова превращались в «тыквы».
Обретя в этом мире легальные документы взрослого человека, что давно было моим «мечтанием», я понял, что не хочу прямо сейчас «отправляться» в будущее. Именно ради этого я «раскрылся» перед Ивашутиным, намереваясь как-то «выцыганить» их, но получилось всё очень естественно. С целью, так сказать, необходимости проверки работоспособности и подготовленности к существованию без контроля объекта по имени Пашка. Ивашутин не знал, что я всё-таки оставил в Пашке совою ментальную матрицу для, хе-хе, контроля, да.
Мне же, чем реальнее становилось то, что мне предстояло, тем жальче становилось себя. Я ведь не знал, что меня ожидает в двадцать втором году? Да и дальнейшие события… Я ведь «расхреначил» Британию до отправки в прошлое.
Мой переход из тела в тело произошёл болезненно. После вспышки, словно от удара по голове чем-то тяжёлым, я на какое-то время потерял зрение, но чувствовал, что стою на ногах, слегка покачиваясь. Вестибулярка тоже засбоила и руки мои самопроизвольно разошлись в стороны, пытаясь нащупать опору. Потом я понял, что не вижу, потому что мои глаза закрыты, а уходил я в прошлое в сумерках. Вот и не просвечивает свет через веки.