— Здравствуйте, Юрий Валерьевич, — поздоровалась она, когда открыла дверь и увидела меня. — С возвращением.
Она отступила вовнутрь прихожей, и я вошёл. Квартира тоже была трёхкомнатной, как и у Пашки, только с другой компоновкой комнат, но тоже имелось две спальни и зал с круглым, покрытым скатертью столом. Вся мебель была хоть и старой, но добротной и я предположил, что антикварной. Ближе к кухне комната была приоткрыта, дальняя, закрыта на ключ, торчавший в двери. Хозяйка подошла к ней и, провернув ключ, дверь слегка приоткрыла, толкнув от себя.
— Всё прибрано, постель поменяна, — сказала она. — Сейчас пирог поспеет. Будем чай пить, если не хотите прилечь с дороги. Как долетели?
— Да, так себе, — не выражая эмоций ни голосом, ни лицом, сказал я и подумал. — Что мне те перелёты?
— Марфа Васильевна я, — сказала старушка. — Ваша домоуправительница. Если вам будет угодно.
И спокойно добавила:
— А не будет угодно, съеду.
— Там видно будет, Марфа Васильевна, — сказал я.
Что мне предстоит «сожительство» с кем-то при разговоре со Стабецким не предполагалось. Однако, в квартире был идеальный порядок, приятно пахло и это мне неожиданно понравилось. Мелькнула мысль:
— А почему бы и нет? Так, может быть, даже и лучше? — однако я всё-таки сказал, — Только, я привык чай пить и обедать один. Уж не обессудьте и не примите за оскорбление. Я, вообще-то, затворник. И прибираюсь у себя всегда сам.
— Понятно. Ничего страшного. Вот пирог допеку и уйду.
— Спасибо за понимание, — сказал я, проходя в свою комнату. — Я, всё-таки, прилягу.
— Всё поняла. Не стану будить. Мой номер телефона указан на первой странице телефонной книги. Звоните, если понадоблюсь. Я тут недалеко квартирую на Цветном.
— На всякий случай, если присну: «Всего хорошего», — попрощался я.
Домоуправительница ничего не сказала, а только кивнула головой.
— Не-е-е, — подумал я. — Не нужен мне домоуправитель. Мой челнок и сам неплохо с пылью справляется, чем в Пашкиной квартире и занимается на постоянной основе. А как потом объяснить старушке, почему это пыль в квартире не задерживается? Всегда задерживалась, а с моим поселением в квартире стало стерильно.
— А пироги мне и наши Васильсурские пекарицы испекут. Уж те такие мастерицы! Мука туда тоннами уходит! Вот об этом, кстати, нужно поговорить с Ивашутиным.
— Очень нужен закон о кооперации, — сказал Ивашутин Брежневу.
— Зачем он тебе? — сделал удивлённое лицо Леонид Ильич. — Рано. Не пришло ещё время. Слишком много мы на себя взяли на последнем пленуме. Не уследим. Может в следующей пятилетке? Или это кто тебя попросил?
— Попросил, Леонид Ильич. Он сказал, что не видит себя здесь и хочет уйти в будущее на пятнадцать лет.
Брежнев нахмурился.
— В восемьдесят восьмой? Зачем ему кооперативы, если он даже не человек?
В голосе генерального секретаря послышалось раздражение.
— Мы вообще-то не знаем, куда он нас ведёт! Может всё, то, что он нам внушил про будущее, — выдумка. А мы тут социализм на капитализм меняем.
— Хм! Социализм на капитализм мы начали менять в шестьдесят пятом, Леонид Ильич, — спокойно произнёс Ивашутин.
Когда Брежнев узнал от Ивашутина «нюансы» моего существа, он, по словам Ивашутина, расстроился и едва не впал в депрессию. Только моя матрица удержала генсека в работоспособном состоянии. Но встречаться с «новым мной» Леонид Ильич не захотел.
— Уйдёт он на пятнадцать лет, — повторил Ивашутин, — а мы могли бы воспользоваться его способностями и возможностями.
— Да что он может такого, чего не можем мы? — скривился Брежнев. — Не надо его обожествлять. А ресурсов для кооперативов просто нет физически. Ни в какой отрасли. Вот заявили о развитии нечерноземья, а удобрений то нет. И техники нет. И людей, что самое главное, нет. Ничего нет.
— Вот он и предлагает отдать ему Архангельскую область, а людьми он её заселит.
— Для чего ему Архангельская область? — брови Леонида Ильича полезли вверх. — Алмазы хочет добывать? Так про те алмазы и мы знаем. Уже забурились и нашли две трубки. Только как взять их не придумали.
— Нет, Леонид Ильич, животноводством хочет заниматься.
— Животноводством? — знаменитые брови генсека встали «домиком». — Где?
— Землю просит где-нибудь на Северной Двине.
— На Северной Двине? Хм! И сколько ему надо?
— Десять тысяч гектар. Он на тысячу коровьих голов нацелился и на такое же количество голов иных копытных: лошадиных, овечьих…