Его разбудил вышедший из ванной Федотов.
— Не спи, замёрзнёшь! — сказал он. — Официантку своими мудьями напугаешь.
— Какую официантку? — сонно спросил Пономарёв.
— Сейчас ужин принесут, — сообщил Федотов и заговорщицки подмигнул. — И кое что покрепче.
— Не-е-е, Вов. Я пас. Что-то хренова-то мне. Кажись температура поднялась. Ещё на поле заметил. Еле добегал. Ты бы лучше у нашего врача градусник взял и таблетку какую.
— Да, какую таблетку, Крэз? Замахнём по соточке и завтра как огурец будешь. Первый раз, что ли? Это у тебя отходняк нервозный.
— Не, Вов. Меня сейчас стошнит.
Пономарёв скривился, перевернулся на бок и, свесившись с кровати, вырвал прямо на пол.
— О, мля! — удивился Федотов. — Ты не шутишь? Сейчас я нашего Айболита кликну.
Тут в дверь постучали. Федотов открыл. За дверью стоял работница ресторана со спец-тележкой. А из-за её спины выглядывал Мамыкин, помощник старшего тренера Николаева.
— О, Алексей Иванович, — воскликнул Федотов, — Хорошо, что вы тут. Вовке Пономарёву плохо. Температура говорит и вырвало его только что.
— Что ели? Пили? — спросил Мамыкин.
— Не успели ещё. Вон, только привезли ужин.
— Почему не со всеми ужинаете?
— Так, говорю же, поплохело Крэзу ещё в автобусе. Решили в номере перекусить.
— А ну, ка, дыхни, — потребовал тренер.
Федотов безбоязненно с силой выдохнул Мамыкину прямо в лицо. Тот отшатнулся, но удовлетворённо хмыкнул, констатируя:
— Не пили! Сейчас я Борисыча кликну.
— А это куда? — спросила официантка.
— Ты закатывай-закатывай, — улыбнулся Федотов. — Остальное принесла?
Та кивнула и закатила тележку. Закрыв дверь, Федотов принял у официантки две бутылки «Пущи», а девушка расставила на столе ужин. Водка была спрятана в чемодан вовремя. Зашли трое: Никитин, Мамыкин и врач команды Булаковский.
— Что тут у вас? — спросил Никитин.
Пономарёв лежал на спине, прикрыв глаза веками.
— Голова кружится и тошнит. Похоже, что сотрясение.
— С чего вдруг? — удивился Никитин.
— Головами с Эдиком Малафеевым стукнулись в нашей штрафной.
— Хм! Не заметно было, — сказал Никитин. — осмотри на него, Олег.
Булаковский уже сунул градусник Пономарёву и касался запястья, считая пульс и косясь на наручные часы.
— Сто двадцать.
— О, мля! — отреагировал Никитин. — Не сотрясение.
— Тоже бывает, но редко. Та-а-а-к… Что тут? О, мля! Тридцать восемь и восемь! Ещё бы не тошнило! Так, все уходим, вдруг вирус, какой! Да, не вдруг, а точно — вирус!
— Федот, переселяйся к…. Э-э-э…
Никитин задумался, пощёлкивая пальцами.
— Я найду куда.
— И вещи сразу забирай! — сказал Никитин. — Нам десятого со Спартаком играть. Эх, Пономарь-Пономарь… Очень ты нам пригодился бы десятого.
Все и Федотов вышли. Тренера и врач к себе, Федотов — к номеру, где жили Поликарпов и Копейкин. Вскоре он из номера вышел вместе с Копейкиным, который вынес разнос с закусками и остальной снедью.
Вскоре Пономарёв лежал в номере один. Врач принёс какие-то таблетки и тоже ушёл, пообещав зайти позже, а Федотов вместе с вещами сквозанул ещё раньше.
Я смотрел на дело рук своих удовлетворённо. Теперь Пономарёва точно не выпрут из команды и он продолжит неплохо играть за ЦСКА. Он и так играл очень хорошо, а ту я ещё помогу, чем смогу.
Зачем мне был нужен этот футболист? Во-первых, его отец служил в девятом управлении КГБ и жили они в Заречье, рядом с «дачей» Леонида Ильича Брежнева. Во-вторых, министр обороны маршал Андрей Антонович Гречко обожал футбол и для ЦСКА делал больше, чем все министры обороны вместе взятые. А мне нужно, чтобы министр обороны сказал своё веское слово о экономических реформах. Как Устинов в своё время.
Да и «подход» к Гречко мне нужен. Умрёт он в семьдесят шестом, а мне не очень этого хотелось. Очень уж его уважал Леонид Ильич. А Гречко очень уважал товарища Сталина. На торжественном заседании 23 февраля 1968 года в выступлении он упомянул имя Сталина, что вызвало аплодисменты. Это мне импонировало и вызывало надежду, что с его помощью можно будет вернуть сталинскую экономику.
— Всё, — подумал я. — Мавр сделал своё дело, мавр может уходить.
Теперь с помощью плазмоидов и ретранслятора мне была доступна прямая связь со всеми матрицами, внедрёнными в чужие тела, где бы и в каком времени они не находились. Я снова становился «глазастым», как ракушка «морской гребешок» у которой по всему периметру створок расставлены сто глаз. Жизнь становилась все интереснее и интереснее. И я всё ближе подкрадывался к самому Леониду Ильичу.