— Ваши документы? — спросил сержант милиции.
— У меня ещё нет паспорта, — сказал я. — Мне двенадцать лет.
— Где ты живёшь? — спросил сержант.
— В интернате ДЮСэШа ЦээСКА, — сказал я, так как «поддался» милиции не далеко от интерната.
Милиционеры переглянулись.
— Как твоя фамилия?
— Семёнов.
— А имя Павел или Игорь?
— Павел, — сказал я. — Почему Игорь?
— Да потому, что у вас и Игорь есть, — буркнул второй.
— Почему сбежал?
— От кого?
— Из интерната?
— Кормят плохо, — буркнул я.
Кормили в интернате, и вправду, не важно.
— А сейчас куда направляешься?
— В интернат, — буркнул я.
— Почему? Ты же сбежал?
— Сбежал-сбежал и вернулся, — пробурчал я. — Деньги кончаются. А меня обещали домой отправить за счёт интерната.
— А где твой дом? — спросил вторрой милиционер с «чистыми» погонами.
— Во Владивостоке.
— Ух, ты! Далеко. Ну, пошли, проводим тебя.
Они проводили, составили протокол о «задержании объявленного в розыск», и сдали меня под расписку директору. Чистохвалов смотрел на меня волком, а когда милиционеры вышли из его кабинета, сказал:
— Вот знал же, что с тобой будут проблемы. Если комитетчики заинтересовались кем-то, жди беды. Что молчишь? Зачем убежал?
Я молчал.
— Тебя спрашивают! Отвечай!
— Не хотел становиться подопытным кроликом, — сказал я, глядя директору прямо в глаза. — Ведь вы же меня для этого привезли, а не в футбол играть?
Директор отвёл глаза.
— Ну, почему? Ты перспективный мальчик. Играешь очень хорошо, — сказал Чистохвалов и добавил тише. — Так хорошо, что аж жутко становится. Ты, вообще, человек или робот?
— Проверили, — с вызовом сообщил я. — Отклонений, ни в голове, ни в теле не нашли. Даже расстроились.
— Да? А сказали, что ты кровь у генерала остановил, — сказал Чистохвалов и поперхнулся словами. — Я тебе ничего не говорил.
— И не надо! Я сам догадался, кто он и откуда. Отчёт ему, видите ли, надо было написать о том, как я заживляю раны.
Я встал со стула.
— Короче! Я домой хочу! Быи бы деньги — уехал бы. На поезде долго. С голоду сдохнешь, пока доедешь. Да и снимут где-нибудь в Сибири. Домой хочу!
Последние слова я сказал с нажимом. И тут в дверь кабинета вошёл Бобков. Он был в генеральском кителе на котором справа поблескивали значки, а слева планки государственных наград.
— Добренький денёчек, — с угрозой в голосе произнёс Бобков.
— Здравствуйте, Филипп Денисович, — поднялся со стула Чистохвалов и протянул руку для рукопожатия.
Бобков глянул на неё искоса и пожал, не отрывая от меня глаз.
— Сопроводите нас до машины, — сказал Бобков.
— Куда? — возопил я. — Я есть хочу! Мне переодеться надо!
— Там тебя переоденут, — с интонацией «брата Нины» из «Кавказской пленницы»[1], сказал генерал КГБ.
— Я не хочу никуда ехать! — крикнул я так громко, как только мог.
Бобков даже уши зажал и присел от неожиданности.
— Что ты так орёшь⁈ — со страданием в голосе проговорил он. — Тебя, придурка малолетнего, Леонид Ильич Брежнев ждёт. Знаешь такого?
— Э-э-э… Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза, — вроде как растеряно проговорил я.
— Ты пионер? — спросил генерал, вздыхая.
— Да.
— Ну, вот… Слышал девиз: «Партия сказала надо, кхм-кхм…»
Генерал запнулся, вспомнив, что дальше не про пионеров, а про комсомол.
— Во-о-о-т… Пионер — всем ребятам пример. Ты ведь будущий комсомолец. А комсомол — передовой отряд строителей коммунизма.
Я и директор поняли, что Бобков совсем запутался, потому, что мы с им переглянулись и директор пожал плечами.
— Надо ехать, Паша, — сказал он. — Это же наш генеральный секретарь. У него, знаешь сколько дел, а он тебя ждёт.
Я повернулся к Бобкову и спросил:
— А не врёте?
— Что б я сдох! — экспрессивно выбросил из себя Бобков.
— Ага… Так я вам и дам умереть, — сказал я, ухмыляясь. — Мучиться долго будете, если обманете.