Тут переглянулись уже взрослые. Директор голдом издал странный звук и закашлялся. Бобков дёрнул головой, словно ему давил ворот рубашки и сказал:
— Пошли. Ждут же.
[1] В морге тебя переоденут!
Глава 16
Я, как был в спортивном костюме, так и приехал в нём же на Брежневскую дачу в Заречье.
— Странно, — сказал Бобков, принюхиваясь ко мне, когда мы ехали в автомашине. — Вроде бы три дня не снимал одежду, а никакого запаха. Мылся где-то?
— Делать мне нечего! — буркнул я. — Я вообще почти не потею. А если потею, то не пахну.
— Мне бы так, — вздохнул Бобков. — По пять рубашек на дню меняешь. Это хорошо, что без запаха. Леонид Ильич очень не любит нечистоплотных.
— Душой или телом? — спросил я.
Бобков глянул на меня и, дёрнув головой, хмыкнул, однако, немного подумав, спросил о другом.
— Как это у тебя получается, лечить?
— А что, выздоровел тот дедушка?
— Дедушка? — Бобков хмыкнул. — Он моложе меня.
— Да? — я удивился, но философски заметил. — Бывает. И что? Выздоровел?
— Выздоравливает. Кровь в норме, очаг воспаления уменьшается. Лекарства давать перестали в тот же день. Он сам настоял и перестал их пить. Это очень уважаемый человек. Очень уважаемый.
— Кем уважаемый?
Бобков посмотрел на меня.
— Нами уважаемый, — пояснил он.
— Как его зовут этого уважаемого человека?
Генерал скосил на меня взгляд, потом перевёл его на водителя.
— Его имя — государственная тайна.
— Это наш разведчик? — спросил я.
Бобков кивнул.
— Это хорошо, — покивал я. — Теперь он будет жить долго.
Генерал снова скосил взгляд на меня, снова дёрнул головой и промолчал, но вскоре, дёрнувшись, словно что-то вспомнив, спросил:
— А ты зачем сказал, что я буду долго мучиться?
— Когда? — спросил я, сделав удивлённый вид.
— Тогда, когда спрашивал, не вру ли я?
— Ах, тогда… Я боялся, что вы меня отдадите на исследования, как подопытную крысу, вот и пригрозил.
— Чем пригрозил?
— Тем что будете жить долго.
— И мучиться?
— Ну-у-у… Я имел ввиду, что те, кто долго не умирают — мучаются. Трудно жить вечно. Вокруг тебя все умирают и умирают, а ты всё живёшь и живёшь…
Я сказал, и мне вдруг стало так тоскливо, что у меня навернулись слёзы. Хорошо, что Бобков смотрел вперёд. Однако в зеркале заднего вида я увидел приподнятые бровии водителя и его чуть округлившиеся глаза. Я, не удержавшись, шмыгнул носом и отвернулся в окно.
— Ну, проходи-проходи, целитель, — сказал мне Леонид Ильич. — Прямо чудеса про тебя рассказывают.
— Кто рассказывает? — нахмурился я.
Леонид Ильич, наоборот, брови вскинул. Меховой бордюр дёрнулся вверх, перекрывая проезд мыслям. Шучу… нормально мыслил генсек[1]. Быстро.
— Вот он, — ткнул он пальцем в Бобкова и добавил тоном ниже. — И ещё один человек.
— Пресечь надо разговоры, — буркнул я. — Из института потечёт, однозначно.
Брови Брежнева встали конкретной двускатной крышей. Он повернулся к Бобкову.
— Со всех участников была взята подписка ещё до эксперимента, а уж после…
— Знают двое — знает и свинья, — буркнул я.
Я вообще в последнее время бурчал, как старый дед.
— Ты смотри, Филипп, а он совсем меня не боится, — откровенно удивился Брежнев.
— Маленький ещё, — махнул рукой генерал. — Соображай мало.
— Это вы меня сейчас обидеть хотели? — спросил спокойно я.
Бобков развернулся ко мне.
— Нет-нет, Павел! Это я так, шутейно. Констатирую факт. Ты же маленький ещё?
— Ну?
— Значит, понимаешь ещё не всё?
— Ну.
— Значит — «соображай мало». Так чукчи говорят.
— Ладно-ладно, не оправдывайтесь, — усмехнулся я.
— Что это у вас происходит? — спросил, продолжая держать брови «домиком», Брежнев. — О чём это вы говорите? Не понимаю.
— Вот кто «соображай мало», — мысленно усмехнулся я.
— Да он мне сегодня, когда я увидел его и сказал, что он меня в могилу загонет, сказал, что умереть мне не даст, и я буду долго мучиться. Потому что никогда не умру.
Леонид Ильич поразмыслил над сказанным и рассмеялся.
— И за что он тебе такую «муку» предрёк?
— Я сказал, что отвезу его к вам, а он не поверил и пригрозил…