— Ха-ха-ха! Вот так мука! Ха-ха-ха! Я бы так помучился!
Бобков тоже разулыбался.
— Желать вечной жизни можно, если здоровый. А если больной? — спросил я и Брежнев вдруг смеяться перестал.
— Хм! — глубокомысленно сказал он. — И вправду… Так всё просто. А мы, дураки, смеёмся… Хм!
Они помолчали. Молчал и я.
— Значит ты можешь сделать и так, и так? — спросил Леонид Ильич.
— Наверное, — сказал я. — Не пробовал ещё. Думаю, могу. Тут же дело в жизненной силе. Тем, кто болеет, я её даю, и они выздоравливают. А можно, наверное, и отобрать.
Я, вроде, как бы задумался. Брежнев тоже подумал-подумал и изрёк, обращаясь к Бобкову:
— Ужасы какие! Никогда бы не поверил, что стал бы с кем-то разговаривать о колдовстве. Не вздумай кому-нибудь сказать…
— Да, что вы, Леонид Ильич. Как о таком можно кому-то говорить? Засмеют!
— Кхэ! Засмеют⁈ Хе-Хе! Ну-ну! Ладно, колдун, что ты ещё умеешь, кроме лечить и, кхм, наоборот?
Я дёрнул плечами.
— М-м-м… Ничего больше не могу, — сказал я.
— Врёшь, — улыбнулся Брежнев. — Мне доложили, что ты в футбол играешь, как Эдуард Стрельцов, а в хоккее стоишь в воротах, как Славка Третьяк.
— И что? — спросил я.
— Так двенадцатилетние мальчики не играют, — голосом доброго волка, надевшего бабушкину шляпку, произнёс Брежнев. — Значит и здесь с тобой что-то не так.
— Просто у меня здоровья, как у слона и я тренируюсь, много.
— А то, что ты учишься на одни пятёрки и словно нехотя? — спросил Бобков.
Я вздохнул.
— Ну, что поделать, если так вышло, — сказал я.
— Когда вышло? Когда ты в больнице лежал? Ведь это после неё ты изменился до неузнаваемости. Тебя даже твои бывшие одноклассники стали бояться. Так?
— Так, — сказал и снова вздохнул я. — Я тогда умер почти, а когда выздоровел, всё таким легким стало казаться.
— Силы — во, — провёл я большим пальцем по горлу.
— Память — во! — я показал большой палец, поднятым вверх.
Снова дёрнув плечами, я сказал:
— Как-то так…
Взрослые молчали, изредка переглядываясь.
— Кхм! — кашлянул Брежнев. — И что нам с ним теперь делать?
— Даже и не знаю, — сказал Бобков, потирая подбородок.
Я вдруг по детски навзрыд заплакал.
— Отпусти-и-те меня-я-я! — выл я. — Отпусти-и-те! Я больше не бу-у-ду!
Сопли и слёзы лились, если не рекой, так, точно, ручьями. Я рыдал, выл и стонал, а Леонид Ильич ходил вокруг меня словно курица мама-квочка вокруг озера, где купаются утята, которых она высидела.
— Да, сделай с ним что-нибудь, — взмолился Леонид Ильич, обращаясь к Бобкову. Тот достал свой платок и подойдя ко мне спокойно вытер меня со «всех сторон». Потом взял носовой платок Леонида Ильича и процедуру повторил.
— Так, всё, хватит, — сказал он. — Платки закончились.
— Ещё салфетки есть, — сказал Брежнев. — В комнате отдыха.
Бобков отмахнулся от Леонида Ильича, как от мухи и у того снова удивлённо дёрнулись брови.
— Успокойся! — властно сказал генерал. — Никто с тобой не собирается ничего делать такого, чтобы навредить тебе.
— Ды-ды-да? — спросил я, заикаясь сквозь рыдания.
— Ды-ды, тьфу, млять! Да! — рявкнул Бобков, и я чуть не подавился. — Ну, ка, успокоился уже!
Я вдруг перестал плакать. Пару раз шмыгнув и утеревшись мокрым Брежневским платком, я посмотрел на Бобкова.
— А-а…
Я вздохнул, набрав воздух.
— А что тогда со мной делать? Не надо со мной ничего делать. Я в хоккей играть хочу.
— Ты же в футбол играешь? — удивился Бобков.
— Так, э-э-э, лето же. Ледового дворца у нас нет во Владике, вот и катаем мяч. А зимой в хоккей рубимся.
— Ну, так и здесь будешь «рубиться». Футболисты зимой в хоккей играют. Холодно у нас. Играй себе в удовольствие. Тебя же взяли в интернат, вот и играй, учась, э-э-э, учись, играя…
— Не взяли ещё, — сказал я, потупив глаза и пустив голову. — На испытательном сроке я.
— Ну, это поправимо, — вставил в утешительный процесс ребёнка свои пять копеек генсек. — Как ты играешь, никто не играет, кому ещё учиться в интернате, как не тебе.
— Хм! Да ему и учиться в наших тренеров нечему, — хмыкнул Бобков.
— А пусть поскромнее себя ведёт. Скромнее себя веди. Не выпячивайся. Давай играть другим. Тренерам помогай. Но аккуратно. Больше слушай, чем говори.