— Да, он и так молчун, — сказал Бобков.
— Вт и правильно. Молчи больше и выполняй тренерские установки.
Брежнев погрозил пальцем.
— Много отличных игроков распрощались с командой из-за препирательств с тренером. Не любят учителя, когда ученики ставят себя выше, когда умничают. Никто не любит таких.
— Да, я и не умничаю. Просто показал, что умею.
— Всё показал? — хитро улыбнувшись, спросил Брежнев?
Я покрутил головой.
— Молодец. Никогда нельзя показывать всё, что можешь, понял?
Я кивнул
— А нам всё показал? — улыбнулся Бобков.
Вам всё пока-а-зал, — растягивая слова, — проговорил я, и тихо жалобно добавил, бросив взгляд на Брежнева. — Я кушать хочу. Мне даже поесть не дали, сюда привезли.
Брежнев «всплеснул» руками.
— Ну, как же так, Филипп? Нельзя так с детьми. Им питаться нужно регулярно.
Он по-старчески просеменил к двери, открыл её и позвал:
— Витя! Тут мальчика покормить надо! Скажи, пусть сюда подадут что-нибудь.
Из-за двери послышались невнятные голоса. Брежнев вернулся к себе за стол.
— Ты сказал, что даёшь людям, э-э-э… Что-то даёшь и они выздоравливают… И многих ты исцелил, кроме себя и той девочки?
— Ну-у-у… Маму, папу, ребят из нашей команды. Ну, тех по мелочи: растяжения, ушибы… Вратаря, того, кому руку сломал.
— А ему ты как помог? — удивился Бобков. — Его же в больницу отвезли. На расстоянии, что ли?
— Нет! Я сразу, когда к нему подбежал, дал ему живой силы. Вот он и выздоровел быстро, — соврал я.
— Поня-я-я-тно, — задумчиво проговорил Бобков. — так ты видишь, у человека болезнь?
— Чувствую.
Принесли на подносе еду, расставили на маленьком журнальном столе и взрослые от меня отстали. Салат из помидоров и огурцов, борщ с чесночными пампушками и рис с котлетой по-киевски в меня провалились как в прорву.
— Хороший аппетит! — заметил Леонид Ильич.
— Спасибо, — сказал я, отпивая из стакана компот.
— Значит, ты не видишь болезнь? — вернулся к допросу Бобков.
— Ну, как, не вижу? — пожал плечами я. — Мне и не надо видеть, я знаю, где и что болит. Как у того дедушки. В груди у него был пожар, я его затушил.
— А жидкая кровь?
Я пожал плечами.
— Не знаю. Оно само как-то…
— Хорошо. Ну, а у меня, что ты видишь, например?
— У вас?
Я, типа, «задумался».
— Курите вы много, пьёте и совсем мало спите. От этого у вас в лёгких тёмное пятно, в печени и в сердце.
— А у Леонида Ильича? — быстро спросил Бобков.
Я «подумал».
— То же самое, только с сердцем хуже. Неровно бьётся. Иногда замирает чуть на дольше, чем положено. Из-за курения в сердце и в голове мало кислорода. Поэтому голова болит, и сон не идёт. А сон не идёт — организм не восстанавливается. Плохо всё.
Говоря это, я смотрел на Леонида Ильича и видел, что мои слова ему не нравятся. Он посмурнел, нахмурился, замер.
— Можешь помочь? — так же быстро спросил Бобков.
Я вздохнул и пожал плечами.
— Попробую. Но курить и пить надо бросать. А то ведь Леонид Ильич таблетки коньяком запивает. А разве так можно? Какой организм выдержит такое над собой издевательство?
Бобков с Брежневым переглянулись и Леонид Ильич сделал странное выражение лица, чуть разведя руками. Дескать: «Ну что с ним делать? Грешен! Каюсь! Но ничего с собой поделать не могу!»
— Можешь-можешь — подумал я, активизируя матрицу на экстренное восстановление организма.
Леонид Ильич резко обхватил голову руками.
— Ух ты, мля! — удивлённо проговорил он, не выматерившись, а просто сделав препинание. — Ничего себе, как взбодрило!
Бобков резко приблизился к генсеку, пытаясь заглянуть тому в глаза.
— С вами всё в порядке, Леонид Ильич?
Брежнев приподнял голову, выровнял тело, и откинулся в кресле, опустив руки на колени. Глаза его были широко раскрыты и двигались туда-сюда, словно осматривая окружающие его картинки.
— Матерь Божья! — тихо произнёс он. — Что это тут?
— Вы о чём? — обеспокоенно произнёс Бобков.
Брежнев помолчал немного, нахмурился и сказал:
— Да, нет, почудилось. Кровь к голове прилила, наверное. Позови Валентину, пусть давление померяет.
Бобков выскочил из кабинета. Брежнев посмотрел на меня.