— Что это ты со мной сделал? Что это за картины? Что это за Москва без Кремлёвских звёзд с орлами?
— Это будущее вашей страны, — просто сказал я.
— Какое будущее? — расширил глаза генсек. — С орлами? А звёзды?
— Я потом вам всё расскажу, Леонид Ильич. Наедине.
Зашёл Бобков. Следом за ним вкатила свой блестящий сталью медицинский столик на колёсиках и с несколькими полочками пухленькая медсестра.
— Померяй ка мне давление, Валюша.
— Плохо себя чувствуете, Леонид Ильич?
— Кхм! Наоборот! И это настораживает.
— Как это? — удивилась медсестра, прилаживая на плечо генсеку манжету и накачивая.
— А вот так! Когда у меня ничего е болит, это меня настораживает. Всегда так. Если у тебя всё хорошо, жди неприятностей.
— Хм! Сто двадцать на восемьдесят. И ритм устойчивый. Действительно, странно. Давно такого не было. У вас же аритмия! Ещё сегодня утром была!
— Может, вернётся ещё? — с надеждой спросил медсестру Брежнев.
— Н-н-н-незнаю. Я позвоню Чазову.
Медсестра ещё раз измерила давление и померив пульс и прослушав легкие.
— Удивительно, — сказала она и, сказав: «Пошла звонить», вышла из кабинета.
— Э-э-э… С вами всё в порядке, Леонид Ильич? — спросил Бобков.
Леонид Ильич перевёл взгляд со стены, на которой смотрел «картинки», на генерала.
— Ты не представляешь, Филипп, как мне хорошо. Я, словно помолодел сразу лет на тридцать.
Он посмотрел на меня.
— Ты, Паша, не целитель. Ты — чародей. Цены тебе нет.
— Может не всё так радужно, Леонид Ильич, — попытался внести в бочку, из которой сейчас генсек черпал мёд, ложку дёгтя.
— Ты пульс мой пощупай.
Брежнев сам притронулся к запястью и сжал-разжал кулак.
— Ты смотри, какие вены! — сказал он. — Как молодые.
— Да ладно вам, Леонид Ильич, — не может такого быть. — Прямо так вот сразу всё изменилось? Не колдун же он на самом деле?
— Да, шучу я, шучу. А вены, точно стали меньше болеть. И суставы. Я аж испугался. Думал, умер. Голова такая ясная стала…
Брежнев посмотрел на генерала.
— Ты, вот, что Филипп Денисович, оставляй ка мальчика здесь. Сегодня Андрюша с Лёней приедут. Надо познакомить их с Пашей. Может, подружатся?
Генсек повернулся ко мне.
— Андрюша постарше тебя будет, но по росту вы одинаковые. А Лёня младше на два года. Но ничего. Они добрые ребята.
Генсек снова повернулся к Бобкову.
— У нас переночует. Сообщи в интернат. Завтра его привезут. Когда у вас занятия? — спросил он меня.
— После сонного часа, вроде бы. Я-то и был только на одной тренировке.
— Хорошо. Мы узнаем. Спасибо, Филипп Денисович. Ступай.
Бобков вытянулся по стойке смирно, едва не щёлкнув каблуками, развернулся кругом и вышел.
— Видишь, служаку из себя корчит, — сказал Брежнев, когда мы остались одни. — Может компоту ещё?
— Лучше воды. Сладкий очень, — я показал на остатки ягод в стакане.
— Вот вода. Кипячёная, — показал он на стоящий, на его письменном столе, графин.
Я подошёл к столу, взял графин и налил в свой стакан с остатками компота воды. Выпил. Леонид Ильич посмотрел, как я это делаю и спросил.
— Так, что ты мне хотел сказать наедине?
[1] 9 апреля 1971 года Л. И. Брежнев на Пленуме ЦК КПСС избран генеральным секретарём ЦК КПСС.
Глава 17
— Что это за видения? — спросил Брежнев, поведя глазами по стене, и сопроводив взор рукой. — Что это за Москва? Хм! Москва златоглавая… Кхм! Гимназистки румяные… Что со мной? Что я вижу?
— Вы видите будущее, Леонид Ильич. Будущее недалёкое и не сильно близкое. Начало третьего тысячелетия.
— Хм! Каким образом это происходит, мне сейчас не интересно. Интересно другое. Почему на шпиле исторического музея двуглавый орёл? И почему нет людей у мавзолея «Ленина», Кхм! И почётного караула нет почему?
— Я, Леонид Ильич, знаю немногим больше, чем вы, — соврал я. — У вас сейчас раскрыт канал поступления живительной силы, а с ней, не знаю откуда, приходят вот такие «картинки» и знания о будущем. Я ведь не родился, э-э-э, экстрасенсом, а стал им после того, как умер в больнице.
— Как это, умер? — нахмурился генсек.
— А так, — дёрнул я левым плечом. — Умер и сразу воскрес. Вернул меня кто-то обратно. Вдохнул, так сказать, назад душу.