Леонид Ильич тоже попробовал половить мячики, но потом предложил сыграть в теннис на вылет. Лёнька поскучнел, а я согласился. Леонид Брежнев младший проиграл Леониду Брежневу старшему быстро. Со мной Леонид Ильич возился долго, но наконец-то я поддался. Следующую партию младший Леонид едва не выиграл, а третью у генсека выиграл я.
— Ты где учился в теннис играть? — спросил Леонид Ильич. — Это не очень распространённая игра у нас в Союзе.
— В школе, — соврал я.
— Хорошая у тебя точность. Заставил побегать старика. Даже потянул ногу немного.
— Пройдёт, — сказал я, улыбнувшись.
— А если тебя рядом не будет?
— Всё равно пройдёт.
— Хм! — не поверил генсек. — Вы ещё долго мучить Пашу будете?
— Мы не мучаем, мы играем, — крикнул Андрейка, который во время наших сетов пинал в хоккейной коробке мяч, стуча его о бортик.
— Когда же уже зима будет? — спросил он.
Мы с Леонидом младшим переглянулись и улыбнулись. Младший Брежнев был, на удивление, эмоционально выдержанным. Улыбнулся и Леонид Ильич.
— Ты не устаёшь с ними? — спросил он меня.
— Я редко устаю, — повторил я. — Весь день могу в футбол или в хоккей играть. Очень мне это нравится.
— Да-а-а… Интересно, какой же из тебя игрок получится? Жаль, что не доживу.
Я только улыбнулся, но так улыбнулся, что у Брежнева старшего брови поползли вверх.
— Кхм! — кашлянул он. — После обеда я Пашу заберу.
Глава 19
— Все хоккеисты хорошо играют в футбол, — сказал я Андрею.
— Не получается у меня мяч вести! — скривился тот.
— А ты не торопись. Приучи ноги слегка касаться мяча.
— Они у меня дёргаются!
— Ничего страшного. Подёргаются-подёргаются и перестанут. Очень медленно двигайся.
Я говорил и одновременно играл в пас с Леонидом, который двигался, «открываясь», и бил по пустым воротам.
— Давай, ты ему попасуешь. А я на воротах постою.
— Не получается у меня.
— А ты рукой попасуй. Вратари так делают, когда от ворот выбрасывают.
После обеда Леонид Ильич прилёг отдохнуть, а мы снова пошли на площадку пинать мяч. Леонид, видимо, страстно хотел научиться играть в футбол и поэтому прислушивался к моим советам даже с некоторым напряжением в лице. А, пытаясь выполнить «рекомендации», кривился, переживая, что не получается.
— Ты зря рвёшь печень, — сказал я, заметив его эмоции.
— При чём тут печень? — удивился он.
— Притом, что все наши переживания, отражаются на печени, особенно злость. А ты злишься на самого себя. Говорят же про злого, что он желчный человек? Вот… Когда злишься, желчи выделяется слишком много.
— Откуда ты всё знаешь? — спросил, посмотрев на меня с недоверием Леонид. — Ты же ещё маленький.
— У меня дед был знахарь. Лечил всех в деревне. Они, когда переехали в Приморье, жили в тайге. Там до ближайшего врача километров сто было. Вот и ходили к нему. Его мать знахаркой была, передала кое-какие знания, но умерла к тому времени. А дед пасеку держал, пчёл знал, травы и когда их можно собирать, а когда нет. Когда какая трава силу полезную имеет, а когда вредную. Вот и рассказывал мне, то, что знал.
Я почти не врал, рассказывая Леониду историю не про Пашкиного деда, а про моего личного деда — сапожника, пасечника и, действительно, деревенского лекаря Михаила Ивановича Шелеста. А бабушка-мамина мама, та так своей корове «зубы заговаривала», что она доилась сверх меры. Все соседи завидовали. Вроде коровы вместе ходят пастись, а молока у бабули хватает и себя прокормить и в совхоз сдать. Её поэтому и в ветлечебницу на работу взяли, что от её слов скотинка выздоравливала и успокаивалась, если надо.
Леонид посмотрел на меня с особым интересом и не спросил, а сказал утвердительно-задумчиво:
— Так вот почему ты к деду приехал… Он сильно болеет в последнее время. Как будто кто-то его сглазил. Так тётка Галина говорит. Сглазили, говорит, отца, как только он генеральным секретарём стал.
— Даже так? — сделал удивлённое лицо я.
— А ты, значит, лечишь его? — не слушая меня, спросил Леонид.
Я пожал плечами. Мне не хотелось врать ему и правду говорить тоже не хотелось. Но он всё понял правильно.