Младшему Андрейке просто нравилось, что с ним хоть кто-то «по-серьёзному» играет. Мы, кстати, попросили уложить на хоккейную площадку тонкий лист гладкой нержавеющей стали, с которого мы могли бросать и «щёлкать» по воротам, не «убивая» клюшки. Бросками по воротам увлекся и старший Брежнев, и даже его охрана. На воротах стояли мы с Андрейкой по очереди.
Глядя, что у Андрея неплохо получается ловить шайбу, я предложил охранникам поиграть в хоккей, но не шайбой, а теннисным мячом, набитым песком. Предполагалось, что Леонид Ильич выступит в качестве зрителя, однако он изъявил желание поучаствовать. Решили играть без ажиотажа, но в итоге так увлеклись, что набили друг другу и шишек, и ссадин. В пылу борьбы соприкосновения особо не замечались, но после игры все кряхтели и постанывали.
Леонид Ильич, с удивлением глядя на свои синяки на ногах и руках, сказал:
— Лет десять уже я ничего подобного себе не позволял. И под глазом, что-то саднит.
Под глазом генсека имелась небольшая потёртость.
— Синяк, что ли? — спросил Брежнев. — Кому сказать, что в хоккей играл, не поверят. Подумают ещё, что подрался. Хе-хе-хе… С Косыгиным мы в последнее время не находим консенсуса. Ха-ха-ха…
— И пусть думают, — хмыкнул я. — Или убрать?
— А что, уже есть что-то?
— Прорисовывается.
— Хм! Прорисовывается… И тёмными очками не скроешь. На улице ещё можно, а в кабинете… Убери, Паша. Лучше убери, если можно. Не хочется вызывать нездоровую сенсацию.
— К утру рассосётся, — покивал головой я и пошутил. — Недаром хоккей в народе называют дракой палками за кусок резины.
— Как? Драка палками? Ха-ха-ха! За кусок резины? Ха-ха-ха! Ловко подмечено! Народ мудр и если уж пришпилит словом, то… Кхм! Как жука к стене булавкой… Да-а-а…
Мы с Брежневым переглянулись, думая об одном и том же.
— Ну, хе-хе, «сиськи масиськи» вам уже не грозят, — улыбнувшись, «успокоил» я. — Сейчас вам нужно постараться не стать Брехнером, вместо Брежнева. Но это, как я понимаю, будет очень трудно сделать не совершив прорыв в производстве товаров народного потребления.
Брежнев сдвинул брови и посуровел лицом. Через какое-то время он сказал:
— Ты, Паша, постарайся не быть жестоким. Твои слова сильно ранят меня. Даже можно сказать, что обижают и расстраивают. Ведь не виноват же я, что мне досталась такая страна! Валить на предшественника — подло, но ведь и сняли Хрущёва именно за то, что он везде потоптался, как слон в посудной лавке. А нам, между прочим, приходится восстанавливать, то, что он порушил. В колхозе, представляешь, ввел оклады. МТСы уничтожил, заставив колхозы выкупить технику и загнав их в долги. Укрупнил хозяйства до ста деревень, а это огромные расстояния. Людей поувольнял из министерств и ведомств. Морской флот уничтожил. Силовые структуры обескровил. Производственные артели ликвидировал, которые ширпотреб производили. Сломать-порушить легко, а как заново создать?
Мне стало стыдно.
— Извините, Леонид Ильич.
— Подожди, — отмахнулся он. — И если бы можно было бы прийти и просто начать работать. Так нет! У нас ведь «два еврея — три мнения»… Всё обсуждаем, обсуждаем, обсуждаем… Ты, вот, про Глушкова сказал. Сколько раз по этому вопросу принимали решения. А воз и поныне там. То одного нет, то другого… И, вроде, как всё объективно, всё объяснимо. Демократический……. ц-централизм….
Брежнев вздохнул.
— И борьба эта… За власть… Вот, кто, по твоему, главнее, партия или советы?
Брежнев с интересом посмотрел на меня.
— По-моему, главнее пролетариат, — сказал я. — Тот, кто производит материальные блага.
— Значит — Советы, — резюмировал Брежнев. — А ты думаешь, стал бы народ добровольно напрягаться перед войной? Да и потом, когда вся страна была в развалинах, а жрать нечего было? И как ты его заставишь? Человек, Паша, ленив по своей натуре. Он стремиться к покою. К лежанию на печи. Если его не стимулирует голод, холод или кнут. Думаешь, победили бы мы на одном энтузиазме немцев? Да, добровольцев было много, но, Паша, недостаточно, для того, чтобы свернуть фашистам шею. Я, ты знаешь, комиссаром был. И боевым комиссаром, между прочим. Сколько приходилось работать с бойцами, Паша? Никто ведь не хочет добровольно идти под пули и умирать. Лично приходилось поднимать бойцов в атаку. Вставать в полный рост под пулями и поднимать. Добровольцы, они до первого выстрела добровольцы, а потом страх такой, что ноги подкашиваются, животы сводит, дрысня нападает. Такая вонь стоит перед атакой в окопах! Сам сколько раз обделывался! И это, Паша, у лучших людей! Смелых людей! А сколько тех, кто не хотел воевать⁈ Или боялся так, что встать не мог. Об этом не говорят.