— Доложили уже, — с хохотком констатировал маршал.
— А то! Два года он овощи выращивает, а прикидывается немощным.
— Ничего я не прикидываюсь. Просто устал, Лёня, я от суеты. Вдруг резко так устал.
— В шестьдесят девятом?
— Ну-у-у… Где-то, да… Тогда.
— Короче! Готовь мясо для шашлыка. Приеду часа через три. Успеет промариноваться. Ты хорошо маринуешь, ха-ха, — Брежнев хохотнул.
Почему-то Брежнев вдруг перешёл на обращение к Ворошилову на «ты», хотя раньше этого себе никогда не позволял. Разница в возрасте у них с Ворошиловым была приличной. А тут… Положив трубку, Леонид Ильич задумался о своём «поведении» и пришёл к выводу, что они с Ворошиловым, вроде как, стали жить «заново», а поэтому…
Врачи, которые уже не лечили маршала, а, фактически, ждали, когда он покинет сей мир, не могли понять и поверить в то, что пациент, скорее жив, чем мёртв. А потом Ворошилов их просто изгнал из своего поместья и вот уже почти три года никого из медиков к себе не подпускал. Он даже градусники приказал спрятать, чтобы они не попадались ему на глаза. Клим вдруг перестал болеть. Перестал болеть, стонать, кряхтеть и охать, стал по утрам делать «зарядку», совершать пробежки, а раньше еле ходил, занялся садом и огородом, а раньше едва сгибался и разгибался.
— Ну, что, Климент Ефремович, поговорим за жизнь новую? — сказал Леонид Ильич, когда они присели под раскидистой яблоней, куда хозяин распорядился поставить кресла, стол, на стол самовар, чашки, рюмки и закуску.
Шашлык уже поставили на мангал и он источал аромат, а прохладная «Зубровка» хороша и после чая с вареньем. Леонид Ильич мог её пить в любой последовательности. Мог чередовать водку с пивом, коньяком и снова с чаем, но пил в очень умеренных дозах. Маршал знал такую особенность генсека. Поэтому на столе и стояли рюмки, и тарелка с тонконарезанной сырокопчёной колбаской. Такую колбаску генсек запретил себе употреблять года три назад и сейчас улыбнулся, увидев её на столе.
— Ох и хитрый ты, Климент Ефремович. Решил сразу прокусить. Тоже наслышан о моём вдруг, выздоровлении? Вот откуда у тебя соглядатаи в моём окружении⁈
— Какие соглядатаи, Леонид Ильич? Побойся Бога! Все говорят. В Кремле говорят. В Моссовете говорят. Я же ещё член ЦК партии или не член?
— Член-член, — согласился, рассмеявшись Леонид Ильич, и налил в рюмки водку. Ага, ту самую «Зубровку», что по три пятьдесят…
— За здоровье! — сказал Ворошилов и выпил, ловко выплеснув содержимое рюмки в себя.
Брежнев выпил осторожно.
— Не успела нагреться. Хорошо, что в ЗИМе есть холодильник, — сказал он.
— Да-а-а… Холодильник, это, наверное, самое полезное изобретение человечества, — сказал Ворошилов, и положив на язык тонкий ломтик колбасы, прижал его к нёбу.
По его лицу расплылось блаженство.
— Ты не представляешь, Леонид, какое это блаженство снова мочь себе позволить вкусно поесть и радоваться вот этим, наливающимся соком яблокам. А какая у меня в этом году земляника уродилась! Во!
Он показал Брежневу кулак.
— Прислал бы, — улыбнулся Брежнев.
— Да, у тебя такие садовники! Я им и в подмётки… Кхм! Наливай, Лёня.
Леонид Ильич снова налил, и они выпили ещё по одной. Снова закусили колбаской и черным хлебушком.
— Это из лосятины колбаса, — сказал Ворошилов. — Из Хабаровского края прислали.
— А там есть лоси? — удивился Брежнев.
— Есть и лоси, и олени, и кабан. Всё есть. Хочешь, организуем настоящую охоту?
— Так и у нас не игрушечная, вроде, — хмыкнул Брежнев. — Хотя-я-я… Откуда тебе знать, Климент Ефремович? Ты на охоту ещё при Хрущёве ходил. Кхм! Давай помянем Никитку! Что ты не был на похоронах?
— Да, ну его! И не только его! Никого видеть не хотел. Эти скорбные лица… Как представлю, что те кто меня всю жизнь ненавидел, тоже будут так же ижти за моим гробом… Тьфу!
— Ну, да… Ну, да… Столько понаделал, паразит! — произнёс Брежнев качая головой и наливая по третьей. — Даже царствие небесного язык не поворачивается сказать. Прости Господи!
— Молча выпьем. За усопшего, или хорошо, или ничего.
— Не чокаясь.
— Не чокаясь.
Выпили. Закусили.
— Теперь можно и чайку! — сказал Брежнев.
— И я не откажусь. У меня чай на земляничном, на смородиновом и на малиновом листе.
Леонид Ильич взял заварник и, открыв крышку, втянул носом тёплый пряно-кислый аромат.