— Хоро-о-о-ш, — протянул он.
— А как я заново полюбил запахи, Лёня! У меня же в последнее время серьёзные проблемы были с запахами. Бр-р-р… Даже уточнять не хочу. Зато сейчас… И запахи, и вкус. Какое это, мать его, счастье. Я бы тому, кто мне снова дал возможность радоваться жизни, в ноги поклонился. Я же, Лёня, в церковь стал ходить.
Брежнев расплылся в улыбке и сказал:
— Не тому поклоны бьёшь, Климент Ефремович. Он, — Брежнев сделал акцент на этом слове, — гораздо ближе.
— Кто он? — не понял Ворошилов.
— Хм! Тот, кому ты в ноги поклониться хочешь. Он в ДЮСШ ЦСКА хоккею учится и сейчас за юношескую команду в первенстве играет. На воротах стоит. Пашка Семёнов его зовут.
Ворошилов заморгал, нахмурил брови и задвигал губами, забавно шевеля усами.
— Какой Пашка? Что за Пашка? Почему я должен ему в ноги кланяться?
— Да, потому, что он тебя с того света вытянул. Умереть тебе не дал. А должен был ты умереть в декабре шестьдесят девятого.
Ворошилов продолжал непонимающе моргать и забавно шевелить усами. Брежнев рассмеялся.
— Прекращай, Климент Ефремович, усами шевелить. Взял, тоже мне, привычку. Так Виссарионович любил дразниться, показывая таракана из сказки Чуковского. У меня по спине холод сейчас пробежал. Сколько лет прошло, как он ушёл, а до сих пор мороз по коже, как вспомню его взгляд.
— Ты, о каком Пашке говоришь? — не слыша Брежнева, переспросил Ворошилов.
— Говорю, же! О Семёнове! Мальчишка из Владивостока! Он и меня на ноги поставил! Целитель! Он кровь останавливает, раны заживляет, больных исцеляет. И, наверное, мёртвых оживляет. Ведь, Клим, ты же умер, тогда. Врачи сказали, что сердце у тебя остановилось, а потом снова застучало. И ты словно лет на десять сразу помолодел. Медсестричка в обморок грохнулась, когда ты глаза открыл. Сердце не бьётся, а он, ха-ха, глаза открывает.
— Иди ты!
— Вот те крест! — Брежнев тщательно изобразил на себе «крестное знамение».
— Я открыл глаза тут, дома, а при чём тут какой-то Пашка Семёнов из Владивостока?
— Он говорит, что ты для него герой гражданской войны, и он очень сильно хотел, чтобы ты не умирал, а жил. Вот ты и не умер.
— Да, причём тут какой-то Пашка⁈ — повысил голос Ворошилов и пожал плечами. — Бред какой-то!
— Не-е-е… Пашка — не бред. Пашка и меня вылечил. Вылечил и заставил увидеть будущее. Будущее, Климент Ефремович не очень радостное, между прочим, для нашего государства.
— Подожди, Лёня, — отмахнулся, продолжая хмуриться, ничего не понимающий Ворошилов. — Какое будущее? Какой Пашка? Какое здоровье? Откуда он взялся этот Пашка?
— Его Бобков нашёл. Ты же знаешь про нашу программу поиска неординарных личностей. Её ещё вы начинали. Помнишь?
— Колдуны и знахари, что ли? Или, как вы их теперь называете, «экстрасенсы»?
— Ну, — кивнул головой Брежнев. — Вот он и нашёл мальчика, который кровь останавливал и на себе рану заживил от пореза коньком. Вот он мне и помог здоровье поправить. Я ведь тоже по утрам бегаю, Климент, и зарядку делаю, и в хоккей играю. Представляешь?
Климент Ефремович всё ещё ничего не понимал. На лице его отражался весь «умственный процесс». Он уже не моргал. Наоборот, взгляд его упёрся в ствол рядом стоящего дерева, по которому ползла какая-то букашка.
— Муравей, — подумал он. — Там много муравьёв. Надо сказать Никифору, что в саду много муравьёв. Пусть корбофосом обработает, что ли. Хотя… Вроде бы они тлю едят? Или наоборот разводят? Разводят! Сам Никифор и говорил! А тля сосёт сок из нежных яблоневых побегов.
— Ты, что, Климент Ефремович? Застыл. О чём думаешь?
Ворошилов встрепенулся и потряс головой.
— Да, не поверишь. Муравья на яблоне заметил и задумался.
— Муравья? На яблоне? — удивился Брежнев и вскинул свои знаменитые брови. — И зрение улучшилось? Я тоже без очков стал читать.
— Так, что ты про этого Пашку говорил? Откуда он взялся? Бобков привёз из Владивостока? А я тут, каким боком? Я его не видел. И он меня…
Брежнев улыбнулся и, пожав плечами и, аккуратно отхлебнув из чашки крепкий чай, сказал:
— Как то дотянулся мысленно. Это ты у него можешь спросить, но он, скорее всего, не ответит. Он, вообще-то, молчун.
— Что значит, не ответит⁈ — возмутился Ворошилов. — Пусть расскажет, как он умудрился? Кхм-кхм…
— Как он умудрился, что? Тебе вторую жизнь подарить? Ха-ха-ха… Ну, ты Клим Ефремович, даёшь! Ты его ещё к стенке поставь за это. А он, кстати, может не только давать жизнь, но и отбирать.