Потом Суслов встал на сторону Хрущёва против Маленкова и старой сталинской гвардии и Хрущёв выиграл то сражение. Тогда именно секретариат ЦК отбил его от сплочённой атаки хозяйственных «зубров», а Маленкова и ряд «товарищей» обвинили в антипартийном заговоре и отправили в ссылку.
И в шестьдесят четвёртом году, когда созрел ещё один заговор против Хрущёва, инициаторы приложили много усилий, чтобы привлечь на свою сторону Суслова. Но Суслов уже понял, что Хрущёв — чистой воды Троцкист и враг коммунистического движения. На этом его такие заговорщики, как Шелепин и Брежнев, и «подловили». Хотя, сейчас Брежнев уже и не был бы таким уж категоричным в оценке того, кто кого «подловил». Суслов после всех пертурбаций только укрепил свои позиции, а Шелепин сошёл с дистанции, «освободив» место генерального секретаря Брежневу, который терпеть не мог идеологию. Вот Суслов и стал его «замом по идеологии» не только де факто, но и де юре, став таким образом, вторым человеком после Брежнева. Раньше его знал лишь узкий круг, а теперь узнала вся страна.
Брежневу нравился Суслов, но теперь он понимал, что какой бы ни была идеология, без сильной экономики страна попросту развалится. А Экономическую реформу Косыгина Брежнев задумал заменить «Сусловской». Леонид Ильич уже имел разговор с Михаилом Андреевичем и, даже, не «раскрываясь», получил понимание и обещание «проработать вопрос».
Почему Леонид Ильич решил не раскрывать перед Сусловым своё знание будущего, он внятно объяснить бы не смог ни себе, ни кому бы то ни было. Наверное потому, что Суслов, каким был «человеком в футляре» таким и остался, даже зная будущее. А то, что Михаил Андреевич тоже знает, что будет дальше со страной, Брежневу сказал Пашка. Знал, но продолжал себя вести так, словно не знает. Все, те, кто входили в узкий круг «допущенных» к этим знаниям, вели себя совершенно по-другому. В основном, они были растеряны и задумчивы. Даже Маленков, увидев Ворошилова живым, выдал себя. И ведь знали же, что он не умер и казалось бы должны были бы быть готовы к этому, но смотрели они на Ворошилова как-то, кхм, заинтересованно и удивлённо. Словно на бегемота в зоопарке, или на другое более необычное животное.
К удивлению Брежнева, Пашка почему-то не стал наделять знаниями и здоровьем председателя КГБ Юрия Владимировича Андропова. Да и вообще никого из комитета государственной безопасности здоровьем Пашка не одарил. Даже Бобкова. Тот, кстати, интересовался Пашкиными возможностями и испрашивал разрешение на проведение «опытов», но Леонид Ильич только усмехнулся и погрозил Бобкову пальцем.
— Если хоть один волосок упадёт с его головы, — сказал генеральный секретарь, — у вас послетают головы.
Леонид Ильич спрашивал меня, почему я не хочу «оздоровить всех» его соратников?
— А вы уверены, что они ваши соратники? — спросил я. — Я лично не уверен. Да и пока они выполняют свои функциональные обязанности. Вот и пусть выполняют. А потом видно будет.
Брежнев не удержался от морализаторства.
— Тебе не кажется, Павел, что твой избирательный подход к «оздоровлению» не совсем гуманен?
Я, ожидая чего-то подобного, спросил:
— Почему вы думаете, что я гуманист, я вас спрашивать не буду. Я вас спрошу о том, считаете ли вы себя гуманистом? После того, как вы подавили танками восстание в Венгрии. Все делают выбор. Одного мы милуем, другого нет.
— Ты абсолютно уверен, что выбрав меня, ты сделал правильный выбор? — спросил Брежнев.
— Вы хороший игрок, — сказал я. — И, мне кажется, что вам интересен сам процесс аппаратной игры. А что касается конкретно Андропова, то он в той реальности, скорее всего, сошёлся с Сусловым и они вас на наркотики и подсадили. Выведя, таким образом, из активного состояния. Предаёт всегда самый ближний, а Суслова вы слишком приблизили.
— Хм! Зачем же мы Суслова ввели в «узкий круг». Кхм… Ты ввёл, зачем?
— Вас сейчас никаким наркотиком не возьмёшь и, практически, никаким ядом. Даже если вдруг, кхм, что случится, то вы станете таким, как Климент Ефремович.
— А каким стал Климент? — не понял Брежнев.
Мне тогда даже захотелось рассказать Леониду Ильичу про себя всё, но я, приложивнемало усилий, сдержался. Всё-таки я не политик и мне порой трудно не верить никому и порой хочется ему раскрыться. Но тогда я сдержался.