Лично мне нравились все девчонки без разбора, и ходил я на «свидания» каждый выходной с разной. А что нельзя? Ведь не любовь же я «крутил»! Поклонниц было много. Не хотелось кого-то обижать. Мне же с ними не детей крестить. Хе-хе… Никаких обещаний я никому не давал, сразу ограничивая наше свидание одним единственным разом. И девчонки понимали и не обижались. От иногородних поклонниц стали приходить письма. Я отвечал. Что, мне трудно, что ли? Совсем даже не трудно.
Я отвечал на письма без «охов» и «ахов», просто описывая свой быт, учёбу в школе, спортивную жизнь и свою команду. Ведь именно об этом девочки и спрашивали. Как я дошёл до жизни такой? Ха-ха…
— Пашка, что ты копаешься? — спросил, зайдя к нам в комнату, где мы проживали вчетвером, Славка Фетисов.
Я доглаживал джинсовую рубашку. Джинсы утюгом не гладились, а вот рубашка — да.
— Уже рубашку доглаживаю, — сказал я.
— Шнурки-то погладил? — серьёзно спросил Фетисов. — Носки?
— Трусы, носки, шнурки — всё погладил. Вот, рубашку доглаживаю.
У Фетисова дрогнули губы.
— Можешь ты, Пашка над собой так посмеяться, что у других всю охоту отбиваешь.
— А нефиг надо мной смеяться! — сказал я, сурово нахмурив брови и резко оборачиваясь к другу и разводя руки, словно хочу его сцапать.
— Ха-ха! Вот ты гибон! — рассмеялся Фетисов. — И в кого ты такой вымахал?
— В папу, — мирно сказал я, натягивая на себя ещё горячую рубашку, правда, сначала немного помахав ею в воздухе, чтобы остыла. — Папа мой о-го-го. Мне до него ещё расти и расти.
— И ведь тебе хрен дашь тринадцать лет, — с уважением сказал Славка, глядя на мою «прокачанную» до совершенства грудь.
Я уже был обут в новые мягкие кроссовки «Адидас», на которые я и потратил все свои деньги. Ну, в смысле, на джинсы и кроссовки, да…
— Что за кипешь? — спросил я и посмотрел на наручные часы. — В графике, вроде.
— В гра-а-фике, — протянул Славка. — Там Андрюха землю роет. Ты же знаешь, какой он нетерпеливый и перед девчонками «ответственный».
— Всё-всё-всё, — поднял я руки вверх, сдаваясь. — Готов к труду и обороне. На манеже всё те же?
— Ха-ха! Всё те же! — засмеялся Фетисов. — И клоун Андрюша.
— А батя у него и вправду классный клоун, — сказал я. — У них с Никулиным отличный тандем.
— Классно то, что мы можем в цирк ходить, когда захотим, — сказал Фетисов. — Туда сейчас не попадёшь даже по билетам. Их просто фиг купишь. Только у спекулянтов.
— Ну, где вы? — встретил нас укоризненно Шуйдин. — Отец просил приехать загодя. Ему же ещё гримироваться.
— Да-а-а, грим твой папа накладывает многослойный, — рассмеялась «гимнастка» Леночка Мухина, стоявшая рядом с задней дверью нашего «Лаза».
Андрей замер, словно его ударили. Он нахмурился, но, ничего не сказав, развернулся и залез в автобус.
— Что это он? — спросила удивлённо девчонка.
Фетисов, тоже нахмурившись, сказал:
— Его отец во время войны в танке горел. У него часть лица в шрамах. И руки. На руки он перчатки надевает, а на лицо вынужден грим накладывать. Его даже звездой «героя» хотели наградить, но дали только орден «Красной Звезды». Начальнички!
Фетисов презрительно сплюнул и залез в автобус.
На Мухину жалко было смотреть. Её глаза кут же наполнились слезами.
— Но… Я же не знала…
Она шмыгнула носом.
— Ты ничего обидного не сказала, — попытался ободрить её я. — Пошли садиться.
Я тронул её за локоть. Мухина, дёрнулась, словно её ударило током. Она посмотрела на меня и, резко развернувшись, бросилась назад к зданию интерната. Я вздохнул. В последнее время мы с Мухиной начинали «сдруживаться» и я рассчитывал «поухаживать» за ней. Девочке ещё не было двенадцати лет, но она, в отличие от других девчонок нашего класса, вела себя «взрослее».
До интерната она жила с бабушкой, мама Лены давно умерла, а у отца была «своя жизнь», вот она и обрадованно согласилась заняться гимнастикой и поступить в интернат ДЮСШ ЦСКА. Тренер тогда приходила к ним в школу и ходила по классам.
Постояв немного, раздумывая, а не остаться ли и мне, я, всё-таки взошёл по ступенькам автобуса и примостился на заднем сиденье рядом с Андрюхой Шуйдиным. Тот уже улыбался. Он вообще быстро «отходил». Или делал вид, что «отходил». По крайней мере, он чаще улыбался, чем «дулся».