В этом семьдесят втором году он поступит на факультет журналистики МГУ и окончив его в восемьдесят первом году станет корреспондентом газеты «Московский комсомолец». С девяносто третьего года он будет работать в Московском цирке на Цветном бульваре в должности директора-распорядителя, а в августе девяносто седьмого года после смерти отца займет его место, став генеральным директором и художественным руководителем Московского цирка на Цветном бульваре, который будет назван именем Юрия Никулина.
Я улыбнулся своим мыслям.
— Всё, что не делается, — делается к лучшему, — подумал я.
Юрий Владимирович тоже улыбнулся.
— Андрюшка говорил, что ты ловко по канату ползаешь. Даже вниз головой. И не только вниз, но и вверх. У нас вверх никто не лазит. Покажешь?
Я пожал плечами.
— Покажу.
— И ещё, Андрюшка говорил, что ты лазаешь по канату на одних руках с утяжелением в тридцать два килограмма, повесив на ступни ног две гири по шестнадцать. Это правда?
— Правда, — сказал я, снова дёргая плечами.
— Не верю, — произнёс Никулин.
— Покажу, — сказал я, впиваясь в очередной сочный кусок жаренного на углях мяса.
— Мы в Ялту едем, поедешь с нами? — спросил Никулин.
Я с удивлением посмотрел на Юрия Владимировича. Мне казалось, что приглашение Андрея Шуйдина, это его инициатива.
— В качестве кого? — спросил я.
— Андрей сказал, что пригласил тебя. Ему там, видите ли, скучно. Но сегодня я понял, что ты можешь быть очень полезным для нашей труппы. Ты ведь и травмы залечиваешь?
— Залечиваю, — кивнул я, проглотив кусок.
— И это тебе не сильно трудно?
Я пожал плечами.
— Понятно, — не знаю, почему сказал Никулин. Он сказал это голосом Семёна Семёновича Горбункова и я непроизвольно улыбнулся. Легко с ним было. И Максим смотрел на меня с обычным «пацанским» интересом.
— Максим в этом году с нами в Ялту не поедет, а бюджет рассчитан и на него. Так что финансово мы обеспечены. И койко-места в санатории уже расписаны. Так что, обузой ты нам не станешь. Запишем тебя, как и Андрюшку, реквизитором или уборщиком.
Я молча посмотрел на Юрия Владимировича, не считая правильным обсуждать такие вопросы за столом ресторана. Но Никулин понял меня правильно.
— Но ты станешь нашим внештатным лекарем.
— А ты можешь снимать похмельный синдром? — вдруг спросил Максим, и родители свели на нём свои взгляды.
— А что? Это очень было бы полезно в Ялте. Для некоторых. Особенно для рабочих. А то там вечно приходилось перерабатывать за кого-то.
Юрий Владимирович и Татьяна Михайловна, одновременно развернувшись, посмотрели на меня.
— Могу и похмелье снимать, — кивнув головой, сказал я. — Это просто.
— Тогда, точно берём, — радостно сказал Никулин.
— Да, он ещё, похоже, ничего не решил, — возразила Татьяна Михайловна.
— Домой хотел поехать. Там сестрёнка подрастает. Помочь родителям надо. Если только на месяцок с вами… Там, говорят, море тёплое.
— Отлично! — воскликнул Никулин. — Так ты в хоккей играешь? На какой позиции? Защитник, наверное?
— Почему вы так решили? — спросил я.
— Из-за комплекции. Вон ты, какой огромный. Защитники, они такие.
— Я вратарь, — сказал я.
— Вратарь⁈ — удивилась Татьяна Михайловна. — Это не скучно?
— Мне — нет, — покрутил я головой.
Никулин замер. Татьяна Михайловна улыбнулась.
— Он уже придумывает тебе номер, — сказала она.
— Жонглёр с мячами, — сказал Никулин. — Тебе бросают трое, а ты ловишь и бросаешь обратно. Ну, как?
Я пожал плечами. Мне не хотелось становиться артистом цирка. Из опыта общения с артистами, я знал, что нужно испытывать потребность в аплодисментах, тогда есть смысл заниматься этим «творчеством». Меня аплодисменты и восторг публики не возбуждали. Мне нужно, чтобы я получал удовлетворение от самого процесса, от преодоления самого себя. Хотя… Надо попробовать изменить в себе мотивацию. Пашке ведь нравится быть сильнее всех. Может, кхм, получится убедить и мою матрицу, что приносить радость людям, — это тоже здорово?
— Хм! Интересная мысль! Надо её обдумать! — подумал я.