— Так. Что‑то мне подсказывает, что, если нам удастся снять это с тебя, случится что‑то плохое?
Романс кивнул, прикусив нижнюю губу.
— Я этого не переживу. Инквизиторы собрали нас во дворе после того, как надели на нас ошейники. Они насильно сняли ошейник с одного из магов, просто чтобы показать нам, что произойдёт. Это… Это…
У Лин было очень живое воображение.
— Проехали! Давай дальше. Ты же целитель. Разве ты не можешь исцелить свои повреждения?
— Это было не то, что при… то есть… эм…
— Так, ладно. Позволь перефразировать: я хочу, чтобы ты исцелил все эти отметины.
Романс быстро кивнул, прижал пальцы к коже и сосредоточенно нахмурился. Через мгновение синяки и царапины исчезли, и маг выдохнул, с надеждой посмотрев на Лин.
— Что теперь?
— Я… — Романс осторожно взял ладонь Лин обеими руками и прижался к ней щекой. — Я был хорошим?
— Да, ты был хорошим, — согласилась Лин с некоторым раздражением. — Если ты хочешь получить в награду печеньку или что‑то ещё, то тебе чертовски не повезло: камбуз закрыт…
Её слова затихли, когда Романс издал судорожный вздох, словно в экстазе, на мгновение приподнял бёдра, прежде чем откинуться на стену; его глаза затуманились от удовольствия.
— Создатель…
— Кракен побери, — наконец выговорила Лин, широко раскрыв глаза. — Нет, ей не померещилось.
— Спасибо, госпожа, — мечтательно произнёс Романс с обожающей улыбкой, и Лин, поспешно убрав руку, вытерла её о штаны.
— Эм… Не стоит благодарности. Добрая Дева, я вдруг почувствовала непреодолимое желание проветрить мозги.
Она хотела было вернуться на палубу, но Изабелла, скорее всего, затолкала бы её обратно.
— Почему бы тебе, эм… не попробовать поспать в гамаке и… Спокойной ночи.
Романс пару раз за ночь выпал из гамака. Лин знала об этом, потому что была настороже, а не потому что, кракен бы его побрал, не могла уснуть.
***
Хозяйка знала много, очень много ругательств. Некоторые из них Романс даже не пытался понять. Через пять минут после начала тирады Лин опустила руку, которую поймала, когда та пыталась пробраться к ней под штаны, и строго сказала:
— …и НЕ ДЕЛАЙ ТАК больше.
Романс помассировал запястье. В Лин чувствовалась гибкая сила, которая казалась неуместной в её худеньком, невысоком теле, и она спала чутко, как дикая кошка.
— Простите, госпожа, — тихо сказал он, всем видом демонстрируя раскаяние.
— Если бы я поленилась вчера снять пистолеты, ты мог бы умереть, — сердито сказала старпом и медленно провела рукой по лицу. В области ошейника пульсировала тупая боль, но она быстро проходила.
— Госпожа предпочла бы мой рот? — неуверенно спросил Романс. — Или мой…
— Госпожа предпочла бы, чтобы ты ЗАТКНУЛСЯ! — прорычала Лин, и Романс закашлялся, когда ошейник издал слабый гул, заглушив остаток её слов. Лин замерла, прикрыв глаза рукой. — Я что, только что?.. О, ради Девы. Я не это имела в виду. Ты можешь говорить.
— Спасибо, хоз…
— Арр! — Лин подняла палец.
— …эм… мэм, — быстро поправился Романс.
Лин вздохнула и перевернулась на бок, чтобы посмотреть на него.
— Как меня зовут?
— Я… Я… — его язык вёл заведомо проигрышную битву с гипнотическим взглядом его хозяйки и, наконец, сдался, когда Лин приподняла бровь. — Кей‑тлин.
Слова обладают силой — это был один из первых уроков, которые Романс усвоил в Башне. Знание — и возможность произнести — чьё‑то имя обладает ещё большей силой. Это было как признание того, что он был чем‑то большим, чем он сам себя считал; он вступал на неизведанную территорию, и Романс знал, что ему следует быть осторожным, но не мог себя заставить. Лин улыбнулась ему, когда он сказал это, и Романс почувствовал себя так, как будто смотрел на восходящее солнце.
— Ед… погоди, — Лин поймала себя на том, что едва не произнесла слова, которые могли прозвучать как приказ. — Не смотри на меня так зачарованно. Милая Дева! Ладно, — пробормотала Лин наполовину про себя. — Я могу пережить плаванье до Мыса, не выбросив никого за борт. Ты, — добавила она, когда Романс удивлённо моргнул. — Есть какие‑то конкретные слова, которые активируют ошейник? Просто чтобы я случайно не заставила тебя… Морская Дева, я не знаю… сделать что‑нибудь неожиданное на публике, превратиться в кролика или ещё во что‑нибудь.