Терем-теремок требовал ремонта, у отца до своего всё руки не доходили, и мне пришлось провести оценку состояния строения, составить дефектовочную ведомость, смету на ремонт и распределить обязанности.
Я читал раньше по то как русские могут валять Ваньку, но никак не думал, что сам столкнусь с подобным дуракавалянием.
Плотники едва не развалили нам весь дом. Я-то им рассказал про весь «фронт работ», вот они и начали ломать всё подряд, хорошо, что я вовремя пресёк бесчинство. А после этого взял руководство в свои руки, давая ежедневные задания. Но они продолжали валять даже не Ваньку, а натурального дурака. Вроде бы знал я этих людей и они меня знали, а всё равно, что-то им не давало подчиниться семилетнему ребёнку.
Но я не нервничал, а смотрел на плотницкие ухищрения в затяжке работ с насмешливой улыбкой.
— Если бы здесь был мой отец, вы бы вели себя по другому, — как-то сказал я, улыбаясь. — Но я ведь тоже выросту когда-то и тогда я всё вспомню каждому. Я даже отцу жалобиться не стану, а просто подожду, когда я вырасту. Вырасту и отдеру вас за уши. И напомню, как вы измывались над малым ребёнком. Что это такое, то топор не тот, то тесало, не то, по подточить, то приколотить, то топорище сменить, то пилу подправить… Каждого запомню, а уйдёте в другое село, всё равно вас найду, вот вы у меня где.
И я развернул сложенный в четверо лист бумаги и показал, что в нём написано.
— Микитка Чёрный, Стёпка Сидорчук, Бурмакин Славка, Полушкин Пётр, Гончаров Григорий. Вот вы где у меня записаны. Найду и воздам по заслугам. Каждому по делам его. Вот, перед Богом обещаю.
Ещё два дня я ходил с листом бумаги, на котором были написаны имена плотников, положенной на тонкую дощечку, выпиленной мной по размеру листа и выструганную самолично до тончайшего состояния. Миллиметров до восьми. Потом показал плотникам то, что на нём появилось. А появились на нём портреты плотников. Портреты-миниатюры. Не сильно вышли похожими, но основные, характерные особенности их лиц, я передал. Не потому, что не мог нарисовать их лучше, а чтобы совсем не свести с ума мать и не прослыть в этом мире супер-художником. Не нужна мне стезя придворного портретиста. Было дело. Проходили.
Показал рисунки плотникам и те не просто обомлели, а окаменели.
— Вот. Теперь я точно не забуду ваш облик и через пять лет и через двадцать пять. По этим рисункам вас кто хочешь опознает. Похоже ведь?
— Я не похож, а вот Стёпка, Славка, и Петька очень схожи.
— Сам ты… похож! Я не похож! — крикнул Стёпан Сидорчук, и его голос от волнения «дал петуха». — А вот вы все похожи. Вон у тебя, Гришка, и щека разрезана.
— Ты, это, паря… Зачем с нас иконы написал? — спросил сурово Григорий Гончаров.
— Это не иконы, а рисунки. Списки ваших образов.
— Вот и я говорю, что образа, — продолжил он же. — Не надо с нас образа списывать. Грех это.
— Грех свой я отмолю, но хочу иметь ваши лики у себя.
— Христом Богом прошу, — Григорий упал на колени. — Замалюй ты их. Мой замалюй, Христом Богом.
Гончаров почему-то взвыл и ударился лбом об пол. Другие плотники тоже попадали на колени и завыли. Я чуть листок бумаги не выронил, но вовремя взял себя в руки.
— Вы, это… Если дурака валять перестанете, после сделанной работы отдам каждому его облик. Перед Богом обещаю. Но только, если вы всё сделаете так, как надо и в обещанные мне сроки.
— Сейчас отдай, — выл и стенал Гончаров.
— Так, хватит снова дурака валять. Скоморохи мне нашлись! Встали и пошли дело делать.
Они стояли на коленях вверх задницами.
— Я, вот, порву сейчас ваши лики, будете знать тогда! — пригрозил я.
— Стой! — закричал Микитка Чёрный и вскочил. — Я уже пошёл.
Подскочили все и, продолжая стенать и оглядываться на меня, разбрелись по хоромам.
Вечером того же дня меня после вечернего молебна пытался перехватить поп. За ухо хотел перехватить, но я ловко увернулся. Пальцы у попа были крепкие и однажды мне пришлось вырываться из них с помощью деревянного каблука сапога, которым я наступил ему на ногу. Со всего маху наступил. А сапожки-то у попа мягкие, сафьяновые. А каблук у меня дубовый. Сам кромку точил на точильном камне. Вот с тех пор он ко мне из далека руку и тянет, а я, поэтому, успеваю увернуться.