Ещё я лично сделал для отца настоящие деревянные костыли, какими и сам, бывало, пользовался в своём, кхм, прошлом. Регулируемые по росту костыли! Винты уже знали в этом мире, а гайку я вырезал из винтового сочленения. Вот этому плотники удивились. На деревянных винтах плотники сделали для сапожника струбцину и большой пресс. Годный, кстати и для книгопечатания, но до них я пока не добрался. Рано. Время книгам ещё не пришло. Зачем торопиться? И куда? На костёр?
Я ведь знал, что придёт на Русь время костров. Хотя… Лубочные картинки икон почему бы не попробовать печатать. Но, чуть позже. Лет через пяток… Дитя я совсем.
— Как ты додумался до этого? — отец похлопал по загипсованной ноге.
Я пожал плечами.
— Мальчишки играли с этим тестом и лепили из него себе рукавицы. Тесто высыхало и рука переставала двигаться. А в чулане мне попалась старая, рваная кисея. Вот я и приспособил. Сначала на себе попробовал палец закрепить. Забавно было им мальчишкам под вздох тыкать. Как палкой. Потом и попросил привезти побольше. Целый возок привезли из Великого Новогорода. Хотя столько многог не нужно. После единого использования, можно и другорядь наматывать. Только кисея нужна.
Отец смотрел на меня с удивлением.
— На тебя глядючи можно сказать, что ту совсем взрослый, и дела твои взрослые. Ты хоть играешь с ребятами?
— Наш двор всех в шалыгу обыгрывает. А сборная дружина нашего села обыгрывает все окрестные сёла.
Отец в удивлении расширил глаза.
— Вы в шалыгу с другими сёлами играете⁈
— Играем.
— И, небось, ты придумал?
— Ну… Да…
Я скромно потупился.
— Мы хитрости разные придумали, как играть лучше и стали всех обыгрывать. Но эти хитрости нашими не долго оставались. Все тоже стали мяч пробрасывать вперёд и ногами крутить, как скоморохи. Вот мы и поехали в другое село, а потом и в третье… Так все и обыграли. Сейчас к нам приезжают сразиться. Мы перестали куда-то ездить.
— Что так?
— А зачем? Сено к корове не ходит. Мы победители. Кто хочет нас победить, к нам и едут.
— Ха-ха! — Отец рассмеялся. — Сено к корове! Ха-ха!
Потом посерьёзнел.
— Значит ты, сын, на придумки горазд? Ну, пошли, покажешь, как живёте-можете?
Он поднялся не без помощи Савелия, — одного из ближников и опёрся на костыли. Опёрся и покачался на них.
— Надо ж ведь! И костыли придумал лучшие, чем есть. Ранее из ветки с развилкой вырезали да за сучок хватались. А тут… Ишь ты… Рукоять. Всё честь по чести.
— И даже кожица набита на оконечник, — сказал другой ближник — Никифор.
Они уже перестали плакать от радости, что их воевода выжил. Когда они со мной молились за отцовское здравие, я и их подлечил. И они заметили, что стали быстрее выздоравливать. Наверное, потому и приходили именно со мной молиться, что почувствовали, как говорится, разницу.
Вообще, они ко мне стали относиться чуть ли не с пиететом и видно было, что сдерживались от того, чтобы не сложить руки перед грудью или не взять меня за руку. Слышал я, как они говорили, что от меня тепло идёт. Я всегда подслушиваю у дверей перед тем, как войти. И к дверям стараюсь подходить тихонько. Не подкрадываюсь, нет. Просто тихо подхожу. Все половицы скрипучие переложили. Это вам не японский самурайский дом, где чужаков так ловят. У нас чужие не ходят.
Вот с показа того, что сделано в нашем доме, мы и начали осмотр хозяйства. Я достал смету и по пунктам дал отцу отчёт: что сделано, в какую цену обошлось и сколько потрачено человеко-часов.
— Чего-чего потрачено? — спросил отец.
— Человеко-часов, — сказал я. — Засекал время на часах.
— На каких часах? — удивился отец. — Нет у нас часов.
— На солнечных. Я покажу тебе.
— Да, кто тебе вообще про часы сказал? — в изумлении воскликнул отец.
— Поп Василий рассказывал. Я к нему на учёбу ездил.
— Ездил? Почему ездил? А теперь?
— Теперь не езжу. Теперь монах с Успенского монастыря меня учит. Он тоже про солнечные часы знает. С ним и смастерили. Да, там и мастерить то ничего не надо. Вбил в колоду палку и размерил круг на двадцать четыре части, вот и часы.
— Ты и цифирь знаешь⁈ — поразился отец.