— До сотни, — горделиво произнёс я. — И писать могу цифры. И греческому счёту учусь. По псалтири.
— Греческому счёту? — снова удивился отец. — А ну ка! Веди на Глаголь?
— Э-э-э… Жизнь!
Я с трудом запоминал таблицу умножения записанную русским алфавитом. Греческие цифры тоже были буквами, а арабских монах не знал. Вот я и страдал.
— Так ты и буквицы знаешь⁈ — удивлению отца не было предела.
— Знаю, — вздохнул я. — Но плохо.
Очень трудно мне давалась русская грамота.
Так мы спустились во двор и тоже обошли его по кругу, заглядывая то в плотницкую, то в кузню, то в амбары, то в овин, то в цех переработки рыбы. Это теперь и не цех был, а цеха: разделочный, посольный, вяления, копчения. Появился у нас и огромный холодильник, то есть — ледник, — выкопанная в земле трехметровой глубины и почти сто метровой длинны яма, укрытая нескольким накатами брёвен переложенных мхом. Я столько жизней отдал рыбной промышленности и хозяйству, что грех было не использовать свои знания. Эта яма делилась на четыре помещения, разделённых перегородками и имевших свои входы-выходы. И температура в них была разная.
Отец сильно похудел за время болезни и мы усадили его на мою Красаву, которая мной почти не эксплуатировалась и сильно своей ноше удивилась, но посмотрела мне в глаза и с участью смирилась. На ней я катал своих младших братьев, а сам уже год ездил на «нормальном» жеребце русской низкорослой породы, которая по высоте мало отличалась от пони, но имела достаточно мышечной массы и мощный костяк, чтобы носить не очень «влатанного» воина.
Отцовые кони были тоже не аргамаками, но отобрали их у тевтонских или ливонских рыцарей и они сильно отличались комплекцией от наших. Отец за годы войны, прислал много обозов с подарками, запряженных крепкими конями, которым я уделял много времени, опасаясь, чтобы они не околели, а потому тщательно следя за эксплуатацией (коней раздали по разным селам), уходом и выгулом.
Отец от увиденного призадумался. Когда мы возвращались, он о чём-то тихонько переговаривался с ближниками и они изредка поглядывали на меня.
— Что задумал, отец? — спросил я.
— Хм! — он скосил на меня глаз.
Не пристало в этом времени сыну малолетке так обращаться к отцу.
— Говорю, же. Совсем взрослым себя чувствует, — сказал он, обращаясь к дружинникам. — К отцу уже запросто обращается, как к ровне, а ещё даже в новиках не состоит. Девять лет оболтусу, а такое хозяйство держит. Кому скажи, никто не поверит. Может тебе своё сельцо выделить? И женить тебя?
Я нахохлился, но потом выпрямил спину.
— Одного села мало. Во всех других твоих сёлах тоже полный порядок и тоже промыслы расширены. В Новый Город много рыбы на ярмарку возим. А за сапогами к нам даже из Москвы едут.
— За, какими сапогами? — нахмурился отец.
— А вот за такими, — показал я свои сапожки, вставленные в стремена.
Отец прищурился, вглядываясь в них и спросил:
— А что в них не так?
— А ты у сапожника спроси.
— Ты не дерзи, сын, — нахмурился отец. — А то, не посмотрю, что меня выходил, а отхожу ремнём.
— Я не дерзю, отец. Просто на словах не расскажешь. Это нужно к сапожнику идти. Или сапог снимать. А в прочем…
Я заложил левую ногу на загривок жеребцу и стянул сапог.
— Вот, видишь? — сказал я, сгибая подошву. — Мягкая, но прочная. Там железная пластина стоит.
— Пластина, говоришь? А ну, дай ка сюда!
Я передал ему сапог. Отец согнул подошву.
— Хм! И правда.
— В такой обутке легко ходить, — сказал я. — Ноги не устают. И воевать удобнее. Ваши сапоги, как каменные. Сидеть в седле в них ладно, а ходить — невмочь.
— Хм! А ведь он прав, други мои. Хотел бы и я попробовать поносить такие сапоги.
— Поносишь ещё, — я улыбнулся. — Какие твои годы. Вот нога срастётся и поносишь.
— А такое железо, на сапоги тратить прекращай. Ежели оно такое крепкое, так его на оружье лучше пустить.
— Это простое железо, болотное. Оно выгнуто и особую канавку имеет, оттого и не гнётся.
— Ладно, посмотрим. Всё одно продажу таких сапог прекрати. Смотрите они у тебя ещё и выгнуты особливо. Как по ноге. И к чему?
Отец даже фыркнул пренебрежительно.
— А вот наденешь такой сапог и узнаешь, — улыбнулся я.
Глава 7
Гипс с отцовой ноги сняли ещё только через неделю. Однако отцу понравилось ходить с костылями.