У меня много было времени, чтобы подумать, повспоминать, поразмышлять. Хорошо, что можно было отключиться и не обращать внимание на «бытие», которое, как известно, определяет сознание. Матриц у меня было дофига, одну, основную, можно было и выключить. Так «первый» со вторым делал. А тогда, когда я своё сознание отключал от реальности, время летело быстро. И это мне позволяло не сходить с ума, в этом, теле-тюрьме.
В полтора года я уже мог бегать, но няньки таскали меня на руках. Я отбивался и орал «благим матом», отстаивая право на свободу передвижений и в конце концов они от меня отстали, но контролировали нещадно, опасаясь, что я ненароком куда-нибудь втюхаюсь. Мышечная масса была никакая, голова, руки-ноги, несоразмерны с тельцем, поэтому меня заносило на поворотах «будь здоров». И спортом не позанимаешься. Встал я как-то ночью, пока нянька заснула, так она потом такой визг и ор подняла, что вся челядь сбежалась.
— Он! Он! На полу молится! — просипела нянька и наконец обмякла.
А я не молился, а просто отжимался от пола. Но когда меня спросили, что я делал, ответил, что, да, молился Богу. Да-да… Только с большой буквы «Б».
— И где это видано, чтобы годовалое дитя земные поклоны било?
— Ах если бы, — сказала, очнувшаяся нянька. — Он ведь как старец какой лежал на полу руки расставив крестообразно.
— Лежал на полу крестообразно? Как древние старцы лежали? — спросил домашний поп, сильно удивившись и изменившийся в лице. Он осенил сначала себя крестным знамением, а потом меня.
— Так давно никто не молится. Гордыня сие.
— Какая же гордыня у дитя годовалого? — спросила Варвара. — Побойся Бога, Никодим!
— Ты точно молился? — спросил строго поп.
— Молился, — ответил я, прячась у Варвары на руках от сурового взгляда попа.
— И как ты молился?
— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного…
— Господи, помилуй! — снова осенил себя крестом поп. — Невиданное дело. Дитя к Иисусу взывает молитвой молчальников. И где ты видел, чтобы так молились?
— Нигде, — сказал я, пряча лицо в шее матери. — Мне так самому хорошо было.
— Отстань от дитя! — шумнула на попа мать. — Вон все пошли! И ты ещё разоралась! Чего кричать-то было? Резали кого?
— Так я подумала, что убили, — взвыла нянька. — Федюню убили! Лежит на полу и не дышит!
— Дышал я! — буркнул я.
А мне просто отдохнуть захотелось перед следующим, кхм, подходом.
— Научишь его иначе молиться, — сказал поп напоследок и вышел из спаленки последним.
Конечно же я не мог показать, что я уже говорю довольно сносно. Как «нормальный» полуторагодовалый ребёнок я не договаривал слова. Но поп молитву признал. И дальнейшим объяснением был удовлетворён, а поэтому привёз из Новгорода аж целого епископа Новгородского.
Мы с двумя няньками гуляли после обеденного сна во дворе, когда за воротами послышался топот копыт, шум и крики.
— Отворяй! Епископский выезд! — услышал я.
— Матушка свята! — воскликнула одна нянька и попыталась подхватить меня на руки.
Я бегал от одной к другой, а они меня, вроде как, пытались поймать, хлопая в ладоши. А тут я сделал финт, как бразильский футболист Гаринча, присев на левую ногу, и переступив два раза засеменил вправо к воротам, которые как раз открывались, кстати, и в которые, тяжело дыша и хрипя, ворвался низкорослый жеребец, разбрызгивающий из ноздрей слюни. Жеребец, увидев меня, неожиданно появившегося у него на пути, встал, как вкопанный, и седока выкинуло из седла. Этим седоком и оказался наш поп Никодим. Он перелетел через лошадиную голову, сделал сальто, так как успел схватиться за луку и приземлился прямо на пятую точку передо мной.
— Ох! Бл-л-л-л… Богородица — матерь Божья! — вырвалось у попа, а потом вдохнул и уже с трудом выдохнул. — Вот, владыко, про сего Фёдора я говорил.
Другой жеребец подъехал ко мне не спеша. На нём, где-то высоко-высоко сидел кто-то, кто показался мне Богом, так как произнёс таким басом, что у меня затряслись все поджилки и не от страха, а просто от вибрации.
— Так, то ж дитя…
Тут же подбежали обе няньки и одна из них подхватила меня на руки.
— Дуры, косорукие! — услышал я голос матери. — На конюшню я вас!
Она, когда я игрался, сидела на скамье под домом в тенёчке с пяльцами. Что-то вышивала. Рядком вдоль стены кто на заваленке, а кто тоже на скамьях, сидели и дворовые девки. Двор у нас был большой и дворни много, вот вся она и вывалила, когда по двору пронеслась волна возгласов и вскрикиваний: