Ближе к Москве тракт походил на растянувшийся на многие вёрсты поезд и стал занимать две-три полосы движения. Ну, две то — точно. Встречного транспорта было не меньше попутного.
Волоцкая дорога привела нас к Москве, куда мы, по мосту переехав ров, въехали через Сретенские ворота Китайгородской стены. В столице было грязно, слякотно и дурно пахло. Но я был рад окончанию пути. Благо, что у нас в Москве уже был свой двор и весь наш табор уместился в нём.
— Много, должно быть, отдал отец за такое подворье, — подумал я. — Оно было точно не меньше нашего сельского.
Как сказал отец, двор раньше принадлежал бывшему посольскому дьяку Долматову Василию Третьяку, который попал в опалу к царю Василию, за то, что отказался ехать с посольством к германскому императору Максимилиану. Долматов сослался на свою бедность. Царь не поверил и приказал обыскать двор Долматова. «Сыскари» нашли три тысячи рублей. Дьяка заточили в Белозёрский монастырь, где он и умер. Усадьба «ушла» с торгов за долги. Выкупил её мой дядька, так как пожалел семейство Долматова, которому дал некоторое время в нём пожить, пока не определяться со своим жильём. И теперь усадьбу выкупили мы.
В усадьбу заранее уехали наши слуги, которые вымыли и вычистили хоромы, прибрали в хозяйственных постройках. У дьяка имелась большая конюшня, коровник, птичник, большой сад-огород и много чего другого.
— Думаю, если хорошо поискать, то здесь ещё можно найти кое что, — подумал я. — Хотя… Если тут жила семья дьяка, то, скорее всего, они-то и выкопали захоронки. На что бы им было покупать себе иной жильё. Передал, наверное, дьяк, где схоронил нажитое, непосильными трудами.
Меня удивило в этой истории то, что посол должен был покупать подарки императору на свои деньги, а не за счёт казны. Это как это?
— А нас не заставят? — спросил я отца.
Тот только улыбнулся.
— Меня, хе-хе, к императору Максимилиану не пошлют. А на другие посольства моих денег хватит.
Отец весело подмигнул мне. Тот разговор состоялся у нас ещё в Новгородчине, а сейчас я про него вспомнил. И подумал, что становиться послом мне совсем не хочется. Ответственное это дело, посольства. Правда, сейчас послам писали чёткие инструкции, которые послы заучивали слово в слово. «Отсебятина» каралась жестоко. Но мало ли… В Крым ещё пошлют… Но мне ещё оставалось вырасти. Одиннадцатый годок всего шёл. А в Москве можно не только послом сделаться. В грамоте нынешей я поднаторел. И таблицу умножения русскую выучил. Честно говоря, я был сильно удивлён, что такая имелась. И я её одолел.
Дважды два четыре, я пел, как «веди-веди добро». Да, что там учить-то? Эо как таблицу умножения на английском, немецком, или других языках. Как разведчики «залетают»? На вот таких мелочах, которые с младшей школы и до конца жизни любой «абориген» знает. А я в своё время в нескольких жизнях служил по этому ведомству. И готовили нас качественно. Не на один заброс.
Уже в этот же день к нам заявился дядька Иван — шумный, в отличие от нашей породы, круглолицый. Видно, дядька уже давненько не брал в руки «шашку».
Мой отец тоже не отличался высоким ростом, но не был пухл. Да ещё болезнь и высушила его. Поэтому они, стоящие рядом, смотрелись комично. Дядька походил на ёлочную игрушку, а отец на ветку, на которой эта игрушка висит. Я невольно улыбнулся, поддавшись сравнению и дядька мою улыбку заметил.
— Это твой старший? Ты писал, что ему десять лет.
— Так и есть. — кивнул головой отец
— Но он уже с тебя ростом.
— Богатырь растёт.
— Послов-богатырей, что-то я не помню. В рындах — да. Но в рындах грамота вредна.
— Там видно будет. Бывает, что и перестают расти. Вон, как Гришка наш вымахал к шестнадцати и всё. Не на много нас выше теперь.
Пока говорили, дядька разделся. Под первой шубой оказалась вторая и сам дядька оказался не особо толст. Так… Средней упитанности мужчина в полном расцвете лет. Однако отец не преминул потрогать его за телеса и похихикать.
— Раздобре-е-е-л ты, Иванка! Раздобрел! На посольских хлебах?
— Да, какие там хлеба? Тому дай, этому дай, третьему дай… А ты, Степан, что-то и впрямь, высох весь. Здоров ли? Царь не жалует доходяг и хворых. Даже опасаюсь тебя ему показывать.
— Виделись мы с Василием Ивановичем в Новом Городе, когда Псков усмиряли. Я тогда при Шуйском состоял, а он полки смотрел. Но не узнает теперича, да-а-а…