— И такая канитель целый день, — сказал я сам себе мысленно. — Круговорот воды в природе.
В переднем дворе тоже стояло много повозок и привязанных лошадей. Толклось много таких же, как мы, хорошо одетых, явно прибывших «к царю по делу срочно», людей. Наших лошадей приняли. С нас отряхнули снег и впустили в двухэтажное здание, где мы сбросили верхние шубы и прошли в помещение на втором этаже.
Это была широкая площадка на которой дядька нас оставил, а сам нырнул в какой-то коридор.
Через некоторое время он вернулся, идя вслед за царём Василием — бодрым стариком лет пятидесяти. Он посмотрел на моего отца и сказал:
— Помню тебя, Степан.
Потом царь посмотрел на меня.
— Вот ты какой? Иван сказывал про тебя, зело в грамоте горазд?
Я помолчал, но поняв, что от меня ждут ответа, сказал:
— Горазд, великий государь, Василий Иванович.
Так дядька научил говорить.
— Хм! Про какое-то особливое скорое письмо Иван говорил, что ты придумал. Сможешь сейчас показать?
— Смогу, великий государь Ва…
— Государя будет достаточно, — отмахнулся царь. — Не на титуле сейчас. Пошли со мной.
Царь резко развернулся и снова нырнул в низкий коридор, который вывел нас на круглую лестницу. Через неё мы попали в небольшую комнату с небольшими оконцами и раструбом из которого доносилась отчётливо слышимая речь. Рядом стоял пюпитр с бумагой, чернилами, перьями и стилами для письма.
Царь шепнул мне в ухо:
— Записывай всё, что услышишь.
Сам же, лишь быстро глянув в оконце, из тайной комнатки вышел.
— Вот это, я понимаю, работа, — подумалось мне. — Всю жизнь о такой мечтал. Сидеть на прослушке. Охренеть!
Однако встал за кафедру незамедлительно и сразу взял серебряное стило. Им легче писать быстро, не разбрызгивая чернила. А то посажу кляксу на самом важном месте, обвинят в саботаже и злом умысле.
В палате шли переговоры с представителями литовской стороны о ведущейся сейчас войне. Переговоры, судя по медленным речам, шли уже не первый час. Наши предлагали сдаться. Литовцы предлагали установить перемирие хотя бы на год.
Тут я хмыкнул, подумал, что ничего в этом мире не меняется. Мир — это время для подготовки новой войны. Я знал, что и сейчас существовала «скоропись».Это такой набор шрифтов, при котором буквы соединялись между собой и перо не отрывалось от бумаги. Наше простое письмо по сути и было скорописью. Однако я обладал стенографией, причем её разными системами: курсивной, геометральной, морфологической, фонетической.Последняя, например, нужна для фиксации слов на языке, имеющем разные смысловые тембры.
Не вникая в смысл переговоров, я просто фиксировал сказанное на листе бумаги, думая о своём. И всё о том же самом. Как жить дальше и не погибнуть в расцвете лет от рук Малюты Скуратова. Но и менять историю тоже не хотелось. А с другой стороны. Откуда кто знает, задушил Скуратов Филиппа или нет. Может, написали так? А на самом деле…
Были бы у меня здесь боты, можно было бы подставить его под расправу, а самому уйти куда-нибудь в леса. Или какое-нибудь другое имя взять. Во-во… Когда у меня будут боты… А у меня будут боты. Мне бы только челнок найти. И я его найду. Заветное слово я знаю. Сим-сим откроется, а там… Сокровища сорока разбойников. Да-а-а…
Пишут, что в том месте, где стоял Соловецкий монастырь, в это время был какой-то микроклимат, что росли разные овощи и фрукты, а в парниках даже арбузы, дыни и виноград. Это, извиняюсь, что за хрень? Климатический парадокс? Пётр первый купался в Белом море? Всемирное потепление? Думается мне там этот парадокс возникнет из-за меня. Ага… Накроет челнок куполом ложбину, где стоит Соловецкий монастыря и создаст микроклимат, хе-хе. А так-то откуда ему там взяться? Да ещё такому, чтобы арбузы росли. Пишут, что якобы воск там отбеливали, варя его на печах, оттого и парники были тёплые. И что это за печи такие? Кто их придумал? Я? Инок Филипп? Колычев Фёдор Степанович? Кулибин, мать его… Я и сейчас-то не знаю, как там так сделать, а он знал? Кто его научил? В каких университетах? Какие-такие «немцы», у которых у самих нихрена не растёт в их неметчине… Да-а-а…
Глава 10
Пока я стенографировал, государь появился в палате, где проходило обсуждение условий перемирия, воссел на трон и стал молча слушать полемику. Выдержал он минут сорок. Потом хлопнул в ладони и движением кисти правой руки приказал закончить дискуссию. «Все вон!», как говорится. Потом царь забрал исписанные подьячим листы и вышел из палаты. Потом появился у «меня».