— Владыко! Владыко Новгородский! Архиепископ! Серапион!
И тут меня снова едва не раздавили, потому что нянька вдруг бухнулась со мной вместе на колени перед сошедшим с коня суровым мужиком, а дворня её едва не запинала, пытаясь пробиться ближе.
— Благослови! Благослови, батюшка!
— Вон пошли! Вот я вас! — услышал я снова голос матери и глухие удары твёрдым по мягкому.
— Всех! Всех благословлю!
Пробасил «владыко».
Мне, тем временем, стало неудобно находиться скорчившись у дородной тётки в объятиях, и я снова вывернулся — у меня это ловко получалось — и встал перед Архиепископом Новгородским Серапионом. Он мне показался огромным.
— Благослови, ватыка, — проговорил я, намеренно «проглатывая» согласные звуки «г» и «с».
— Ого! — рыкнуло сверху. — Оно ещё и разговаривает. Грха!
С выкашленным воздухом, до меня донёсся запах чеснока и вчерашнего вина.
— Грхы! Прости, Господи… Благословляю! Зравствуй, хозяйка, Варвара Петровна.
— Здравствуй, владыко! Благослови!
Мать упала на колени рядом со мной.
— Благословляю.
Передо мной появилась огромная мужская кисть правой руки и я её взял своими ручонками, понюхал и приложился лбом. Вот ещё! Руки я ещё не целовал грязные!
— Он у нас чистюля, — проговорила Варвара. — Сам руки перед едой моет.
— Грхм! — кашлянул пришелец. — Испить бы чего. Водицы иль квасу…
— Пошли в тенёк, владыко. Побежала уже девка за квасом. Не ждали тебя. Хоть бы упредил бы отец Никодим, встренули бы по-особому.
Она обернулась и, найдя глазами кого-то, крикнула:
— Баню топить! Быстро!
Я удивился, попав сюда, увидев культ чистоты. Мало того, что все принимали баню еженедельно. Причём, бань на берегу озера, где стояло наше село, было много, если не сказать очень много. Так вот, кроме мытья в бане, руки мыли перед едой обязательно. Ноги и руки с лицом перед сном ежевечерне. Меня купали ежедневно перед сном. Столовую посуду тоже мыли с песочком и золой, «разбавленной» в воде. Меня мыли овсяной мукой, замешенной на отваре каких-то трав. Сама мать и няньки мыли волосы в отварах ромашки и крапивы, а тело после купания умащивали разными пахучими маслам на основе пчелиного воска.
Поэтому я и учуял русский дух от архиепископа, проскакавшего верхом на малорослом конике верст тридцать с гаком. Путь от Новгорода до нашего сельца был не близкий. По мне так и не стоило гнать лошадей за сто пятьдесят вёрст из-за какого-то неправильного исполненного молебна. Дитём неразумным исполненного. Оно же неразумное, дитя-то. Какой с него спрос? С меня, то есть…
— Разумен он больно, — проговорил Серапион. — И взор такой взрослый.
Да-а-а… Со взглядом у меня не заладилось с самого рождения. Пугались няньки моего взгляда. Как я не прятал его, а нет-нет и прострелит какую-нибудь девку, а та и в краску, да в слёзы, да вон из горницы… А что делать прикажете, когда девки вокруг сочные, да вкусно пахнущие. Сейчас-то научился делать индифферентное лицо и взглядом скользить, но бывало, да. Как сейчас, например.
Владыка ещё раз осенил меня крёстным знамением, и я заулыбался. Принесли жбан с квасом и ковши, и гости отвлеклись от разглядывания меня на питие, а мать тихо приказала меня унести.
В детской светёлке, где я обычно играл, просто бегая кругами или скача на деревянном конике, подпрыгивая на ногах (тоже неплохая тренировка для тела), я просто забрался в медвежью шкуру и уснул. Тело часто посылало сигналы в мозг об усталости и я их не игнорировал, а засыпал там, где приспичило. Я ведь «прокачивал» своё тело постоянно: бегая, прыгая, приседая, ползая на коленках и на карачках, бросая разные годные для того предметы. С обеих рук бросая…
Спал я не долго. Разбудили няньки. Спать на закате в этом мире не полагалось, а вот после — сколько угодно. Но если человек набожный, обязан вставать ночью и молиться. Мать моя Варвара была именно, что набожной и просыпалась сама, будя всех девок, как положено. Спали все одетыми, а женщины и в платках, а потому всё проходило чинно с толком и расстановкой. Уснули, проснулись, помолились и спать. Моя постель была обычным ящиком с тряпкой, покрывавшей солому. Младенец же, ссался. А куда деваться, ежели приспичит? Не встанешь же и не сходишь «на ведро», как другие. Зимой мой ящик укрывался одеялом.