— А, ты говоришь, немцы… Присмотрели бы. С них добрые управляющие.
— Немцы тоже воюют с мужем. Вои они.
— Понятно, — покивал головой Серапион.
Так из этого разговора я узнал, что наше село называется Бурмачкина Пустошь, или просто Бурмачкино. И ещё я узнал, что мои родственники по отцовской линии весьма зажиточны, в отличие от нас. Но, как по мне, так и восемь сёл-деревень тоже значительная «вотчина».
Так произошло моё знакомство с архиепископом Новгородским Серапионом. Нежданно-негаданное знакомство, вызванное подозрением попа Никодима, что в меня вселились бесы, ха-ха… Знал бы он, как был близок к истине. Не на счёт бесов, конечно, а на счёт вселения.
После отъезда Серапиона поп Никодим крутился вокруг меня и я его понимал. Ему ведь виднее, что со мной твориться, что-то необычное. Однако, я больше не падал «ниц», распластавшись «аки крест». А молитву Христовую, всё-таки, время от времени, произносил. Если уж начал что-то делать, надо было продолжать. А мне и в радость, почему-то, стало её произносить. Прямо и не знаю, что подумать. Веселее с ней я себя чувствовал. Бодрее. То мне сильно было одиноко в этом немощном детском теле, а теперь вроде как и не скучно. Вроде, как и не сам на сам в заточении сём… Да-а-а…
Зато я начал водить хороводы с маленькими детьми. Много и х было на нашем подворье. И подворье было большим и людей на нём было много. Ну, как много? Человек десять детишек. Какие-то здесь и жили, какие-то приходили с матерьми что-то делать по хозяйству. Причём уже лет с трёх-четырёх ребятишки прилаживались с труду. Кто-то гусей пас, кто-то за курами-утками приглядывал, кто-то из мальчиков старшим братьям помогал, девочки — старшим сёстрам. Всё так хитро закручено было, что любо-дорого было смотреть, как работали другие люди, кхе-кхе… Никто не сидел в тенёчке и не щурился без толку на солнышко. Все, хоть и неспешно, но что-то полезное делали.
На подворье имелась столярная мастерская, где готовили на зиму сани, бондарная, где клепали бочки, стягивая изогнутые доски, железными обручами. А мне казалось, что в это время должны ещё ивовыми. Ан нет. Железными! Я удивился. И проявил к производству интерес.
Со стороны бондарни в основном стучали топоры и звуки строгательных приспособлений, раскалывающие дубовые чурбачки на досочки и придающими им нужную форму, а от столярной мастерской слышались звуки пил. Я так часто порывался туда подойти, что мать, уставшая наблюдать, как я настойчиво меняю траекуторию движения, как-то крикнула:
— Отведите его уже туда, наконец! Пусть посмотрит!
Нянька меня отвела и подержала, пока я наблюдал, как несколько мужиков творят чудеса сноровки и мастерства, собирая из дощечек разной длины разные емкости. Тут я выпросил себе пару дощечек: одну светлую, мягкую и сладкую (я её сразу попробовал на зуб), другую тёмную и твёрдо-кислую, явно дубовую. На озере ловили рыбу, которую солили-вялили и отправляли в бочках в Новгород. В лесах собирали воск и мёд, из которого варили питье и хранили в бочках, которые тоже куда-то отправляли.
Запах у мастерских стоял такой вкусный, что я невольно задышал через нос, шумно втягивая воздух. Пахло и хвойными породами тоже. Мужики, увидев как я дышу, немного одобрительно посмеялись. А я для себя решил обязательно научиться этому искусству.
В столярно-плотницкой мастерской делали сундуки, деревянные лопаты, грабли, лестницы, плуги, сани, сёдла, какие-то клинья, клетки для птиц… Просто кололи, пилили и строгали доски и брёвна. Короче, много чего интересного делали. Плотницкий сарай, так же как и бондарный, был огромным. Но в бондарном имелась ещё и печь, поэтому тот сарай печной стенкой подходил почти к самому озеру.
Часто мы ходили в те мастерские и я приноровился засыпать под звуки инструментов и негромкое пение. А потому мне вскоре соорудили ящик типа яслей с перегородками, через которые я мог наблюдать за чужой работой, а как захочется, так и спать.
Видя, как я из дощечек складываю разные конструкции, мастера напилили мне кубиков и досочек, из которых я как-то собрал настоящий сруб и укрыл его крышей. Посмотреть на моё творение собрались не только мастера, но и другие обитатели подворья. А поп Никодим даже зарисовал его серебряным стилом на пергаменте, словно это была не шаткая постройка ребёнка, а пирамида Хеопса. Я только мысленно посмеялся.
Потом у меня постройка развалилась и я, разумеется, расплакался. Плакал я, вообще-то, редко. А тут надо было привлечь к себе внимание. Когда ко мне подошли, я пытался проделать в палочке ямку, скребя её другой палочкой.