— Не отдашь? — удивился Шуйский.
Я покрутил головой.
— В государевой грамоте о том ничего не писано, а в своей я обещался привезти трофеи самолично, — сказал я.
— Тогда дай свою тысячу ратников! — командным тоном приказал Шуйский.
Я в очередной раз покрутил головой.
— Не дашь! — резюмировал Шуйский. — Ну, пожалеешь ещё!
Я молча пожал плечами, а он вскочил на своего коня и поскакал, но не в сторону Москвы, а в сторону Коломны.
— Во, дурак, — подумал я. — Решил там трофеями разжиться? Или пошёл со своей сотней своего родича выручать? Хм! Не тот ли это Андрей Михайлович, что по приказу царя Ивана Васильевича будет побит камнями в сорок третьем году? И с дня казни которого будет идти отсчёт самостоятельного правления Грозного? И о котором Грозный не написал ни одного положительного отзыва, хотя охотно и писал о многих. Да, уж… Ожидать от такого человека можно всего, чего угодно. Ну, да и ладно!
Посланная ему вслед — на всякий случай — моя тысяча, сообщила, вернувшись, что Шуйский благополучно достиг Коломны, а все татары ушли: часть через Колычевский брод на Казань, часть на Каширу. Да-а-а, не позавидуешь тамошним войскам. Но охраняют ли они ещё тот брод? Княжеские же войска, как продолжала разведка, на следующий день выехали из Коломны и погнались за теми татарами, что ушли на Каширу. И было тех войск не так уж и мало. А до этого сидели, как мыши в подвале. Ай-яй-яй… Ну, ничего-ничего. Опишу я в своей хронологии все события этой войны.
Короче… Мы собрали остаток трофеев в вернувшиеся из Данилова городка пустые повозки и уехали. Начинался август. В Москву не ступил сапог крымского хана и его орды. Честь Русского государства и самого государя была не задета. Россия не подписала согласие платить дань, а значит, дипломатические переговоры продолжатся в том же русле, как и прежде, а не с вассальных позиций, как после нашествия Мехмед Гирея тысяча пятьсот двадцать первого года в моём мире.
И передо мной встал вопрос, а тот ли это мир? И если — тот, то как отразится то, что произошло, на его историю. В моём мире Мехмед Гирей, возвращаясь от Москвы, попытался заставить Рязань открыть ему ворота, ссылаясь на подписанное соглашение о покорности России ему, — Мехмед Гирею. Однако воевода окольничий Хабар Симский велел отвечать ему, что ещё не знает, в самом ли деле великий князь обязался быть данником и подручником хана, и просил, чтоб ему дали на это доказательства, — и хан в доказательство послал ему грамоту, написанную в Москве.
В это самое время Дашкевич, возглавлявший несколько сотен запорожских казаков, не оставляя своего намерения, всё более и более приближался к городу. Он дал нарочно некоторым пленникам возможность убежать из стана в город. Толпы татар погнались за беглецами и требовали их выдачи. Рязанцы выдали пленных, но несмотря на это толпы татар сгущались всё более и более под стенами города, как вдруг раздался залп из городских пушек, которыми распоряжался немец Иоганн Иордан. Татары рассеялись в ужасе. Хан послал требовать выдачи Иордана, но Хабар отвергнул это требование. Мехмед Гирей, пришедший не за тем, чтоб брать город силой, не сумевший взять Рязань хитростью и побуждаемый известием о неприятельских движениях астраханцев, ушёл и оставил в руках Хабара грамоту, содержавшую в себе обязательство великого князя платить ему дань.
— За свои действия Хабар удостоится боярства, а удостоюсь ли чего-нибудь я? — грустно думалось мне, когда мы скакали по Астраханскому тракту в сторону Москвы, видя разорение и опустошение сёл. Многих мы, шедших в татарском обозе, освободили, но многие были убиты и по ним в сёлах стоял вой, плачь, стоны и церковные отпевания.
Надо было первым отчитаться перед государем о событиях у Колычевского брода.
Хм! Мне понравилось это название и я его всячески навязывал истории, то и дело упоминая в своей хронологии.
— Эх, война, война-война-а… — тихонько напевал я. — Чужая тётка. Стерва она…
Мы, хоть и хотели успеть первыми, но не особо торопились, а потому осилили путь до Данилова-городка за три дня. В крепости мы оставили все трофеи, привели себя в надлежащий для государевых глаз вид и на следующий день прибыли в Москву. У мостового переезда через Яузу нас встретил государев дворецкий Михаил Юрьевич Захарьин с посольскими дьяками. Всю свою армию, я естественно, в Москву не брал, к их радости. Чтобы не подумал государь чего худого. Но и сотню пришлось оставить за воротами Кремля.
В знак того, что государь оценил наши заслуги по достоинству, нам, то есть, мне и двум моим воеводам — двоюродным братьям Колычевым Ивану и Василию Ивановичам — было дозволено торжественно въехать в Кремль через Фроловские (Спасские) ворота. Василий нес знамя Мехмед Гирея, а Иван — голову Сахиб Гирея,насаженную на пику.