— А ведь он желоб делает, — сказал один плотник.
Я посмотрел на него и передал ему чурбачок.
— Олоб, — сказал я. — Олоб нада.
Плотники удивились, но наделали мне брёвнышек с желобами для поперечного скрепления сруба. И я построил настоящий терем. Правда, пришлось просить мастеров сделать мне много таких брёвнышек с пазами. Когда дело дошло до крыши, я скрепил несколько штук брёвен и поставил углом вверх на сруб. А на них положил тряпицу, что нашёл у себя в яслях. Положил, но потом прилюдно убрал, скривив недовольную физиономию.
Снова сбежалось всё работное население подворья. Ну, и поп Никодим прибежал со своим серебряным стилом и пергаментом. Хе-хе… Художник, мля!
С того случая мои ясли вынесли во двор и расширили, но наступила осень, зачастили дожди, и я уже не мог удивлять дворню своими постройками, так как мои прогулки перевели в терем. А удивить было чем. Плотники понаделали столько «строительных материалов, в том числе и плоских перекрытий для крыши и напольных миниатюрных 'досок» и даже дверей. Правильно! Я ведь оставлял дверные проёмы и они зияли пустотой. Непорядок, однако.
Плотники так интересовались, что же я построю из их деталей, что матушка разрешала отнести моё строение в плотницкую для обозрения. А посмотреть было на что. Хоть я и сдерживал свои творческие порывы, однако терема выходили симпатичными. Хотя что там было строить? Соединяй брёвнышки и выращивай из них здание. Однако… В руках ребёнка всё чаще всего разрушалось, но не у меня.
Дошло до того, что кто-то из плотников вырезал детали для малюсенькой лавки и стола (дощечки с дырочками) и я их собрал. Это вызвало фурор среди плотников. Это же надо было сначала догадаться, а потом правильно вставить паз в паз.
Потом вернулся с войны отец. И сходу обомлел, увидев мои конструкции, коих скопился целый город. Мало того, что сама идея сборных соединений была исключительным ноу-хау, так и воплощение было на высоте. Хотя, конечно, отец уже был предупреждён Архиепископом. У того скопился целый альбом рисунков. Кстати, неплохо рисовал Никодим. С пропорциями и перспективой, хм. Учился где-то, наверное… Где-нибудь в Польше у иезуитов, хе-хе… В здешних «университетах» такому попов не учат.
— Как же так? — только и промолвил отец, увидев мои творения. А среди двух и трёх ярусных хором и храмов, стояли и многоярусные башни крепостей. Вся детская светёлка была заставлена и я ходил мед домов и храмов, чувствуя себя Гулливером, в стране лилипутов…
— Холосо? — спросил я.
— Очень холосо, сын! Очень! Но, как же так?
— Это плотники наши придумали ему такую забаву и показали, как собирать, а ему и понравилось.
Мать именно так поняла, что первично, кхм, яйцо, или курица.
— Плотникам по копейке каждому, — уверенно сказал отец. — Да-а-а… Удивил меня отец Серапион, но не поверил я его словам. Сказал, что хочет митрополиту московскому писать. Чудом считает, сие.
— Да, какое ж тут чудо? — воскликнула мать. — Не надо нам никаких чудес! Вот ведь напасть какая. И всё это поп твой, Никодимка проклятый. Не надо было тебе его от ляхов выручать. Пусть бы и сидел в яме.
Отец подошёл к матери. Он всё ещё был в походной одежде, только верхний кафтан сбросил. Он обнял жену и привлёк к себе.
— Да пусть его! Ничего ведь дурного нет! Узнают зато о нас в Москве. Глядишь ко двору позовут. Прозябаем ведь…
— И что? Прозябаем! Какой там прозябаем⁈ И ржа уродилась, и овёс, и просо. Репы, вон, целые пять ям зарыли песком. Морквы… Напраслину наговариваешь! Не гневи господа нашего! Рыбы вона сколько! Не бедствуем…
— Да, я не о том. В селе прозябаем. Разве не скучно тебе московской девице в сельце захудалом маяться?
— Фу, на тебя! Выдумаешь, тоже! Хорошо мне здесь. Вон какой сынишка растёт! Не радость разве? Крепкий, здоровый, прости Господи и дай Бог ему долгие лета, разумный. Весь в тятьку. Разве не ты построил сие сельцо? Ведь пять землянок было. А теперь? Хаты рубленные. У старосты пятистенок. Разрастаются да надстраиваются. А ведь и двух лет не прошло, как мы тутыча основались. Не гневи Господа Бога, Степан! Ладно мне тут!
— Ну, ладно, так и ладно, — улыбнулся отец.
А я стоял и тоже улыбался. Нравились мне они оба.
Наверное, если бы я был боярским или княжеским сыном, я бы сидел в тереме с мамками и няньками, а мой отец был служилым человеком второго уровня, то есть категории дворян или так называемых — «детей боярских», то есть тех, кто «ходил» во время войны под боярами. И вся его многочисленная родня тоже была дворянами, служилыми людьми по отечеству. За службу и мы, и наши родичи были одарены землями-поместьями, передаваемыми по наследству. И клятву верности давали персонально царю.