Уже в марте парусное судно типа шхуна было заложено, а именно, установлен киль и центральный шпангоут[1]. А когда можно считать, что судно заложено? Именно с центрального шпангоута! Я так считаю!
В своих жизнях мне доводилось строить и стальные суда и военные корабли, и деревянные яхты. Был у меня даже большой двухмоторный и двухпалубный двадцатиметровый катер, сваренный на Амурском судостроительном заводе из титана. В Девяностых годах заводы простаивали и материала разного было завались. Вот я и построил. Титан ещё и варить надо было уметь, вот я и внедрял технологию, отрабатывая её на своём катере, с помощью которой позже, в двухтысячные, стали строить военные катера.
Вот и сейчас мы стали строить корабль очень похожий на большую парусную деревянную яхту с косыми гафельными парусами. Иных я не признавал. Шхуна очень хорошо ходит при боковом ветре и под острым углом к ветру, у неё намного меньше снастей в бегучем такелаже, чем у судна с прямым парусным вооружением, проще устройство оснастки, что позволяло существенно уменьшить команду. Все работы с парусами производили с палубы, в то время, как на судне с прямыми парусами для их подъёма и спуска большому числу людей необходимо взбираться на мачты.
Мы строили двадцатипятиметровую шхуну по типу судна «Pacific Swift» — канадского4 парусного корабля, построенного в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году в Ванкувере для Международной выставки. Чертежи этой шхуны имелись в открытом доступе. Я их изучал и помнил.
Она имела максимальную осадку в три метра с водоизмещением в сто тонн, ширину чуть больше шести метров и требовала для управления всего шесть матросов. И, что самое главно, у меня на челноке имелись паруса именно для этого кораблика, потому что именно его я и собирался строить в этом мире. И не только паруса, хе-хе! Насосы, электродвигатели для палубного такелажного оборудования, система кондиционирования и много чего другого. Вплоть до вооружения. Я долго сидел над проектированием этой «яхты». Может быть поэтому и задержался с отправкой в прошлое. А потом и «хош» прошёл. Заботы-хлопоты затянули… И вот я здесь в другом статусе.
Плавание по морю меня успокаивало. Мне нравилось часами и сутками смотреть на меняющую оттенки водную стихию в сочетании с небом. Море, небо, чайки, ветер, волны. Я одновременно и обожал море, и боялся его. Нет, не боялся, а опасался. У моря женский характер. Очень часто непредсказуемый. Только что светило солнце и волны искрились лазуритом, и вдруг, набежали тучи, задул ветер и ты получаешь такой «пендыр», что проклинаешь тот день, когда «сел за баранку этого пылесоса». И тут важно не сломаться, а переждать. Буря проходит. Всегда проходит. Главное — самому не «дать течь» и не погрузиться в пучину страстей. Это я про женщин, да…
Зимой мы отправили свою сельдь в Москву на государев двор и конечно же получили приказ «слать ещё и побольше». В ответ мы отписались, что нужен лавровый лист и перец горошком. И то и то везли либо из Греции, либо из Персии. Государь сообщил, что разрешает мне вести торговлю с Персией. Ну, не мне, а моим купцам, естественно.
А, хе-хе, «патент» на торговлю с Персией дорогого стоил. Это ведь можно не только оттуда что-то везти, а и туда. А для этого нужно строить корабли на Каспии.
— Э-э-э… Какие нахрен корабли на Каспии. Астрахань ещё не наша! — вспомнил я. — Вся торговля ведётся именно через Астрахань. Там и Персидские купцы, и Индийские, и китайские. Ну и ладно. Значит на Волге суда построим! Но это потом. А пока пусть на «попутках» добирается. Мне, кроме специй, и не надо ничего. Однако, лисьих шкур на хорошую торговлю не наберётся. Надо зарплату взять мягкой рухлядью.
Потом я вспомнил, что моя сельдь неплохо разошлась и в Великом Новгороде. Балтийская сельдь-салака достигала двадцати сантиметров, а Беломорская — тридцати и более. Беломорская сельдь является подвидом Тихоокеанской. Она и жирнее и вкуснее балтийской, по-моему.