С отцом стало веселее. Он хоть и пропадал то на охоте, то на подлёдной рыбалке, то в набегах на карел, финов и чудь, шаливших на берегах Ладоги, но временами со мной играл. Я в два года мог позволить себе самостоятельно мыть и вытирать руки и лицо, одеваться и раздеваться, сам держать ложку, есть и пить из деревянной чашки, пользоваться стилом, мелом и угольками, то есть — рисовать. Рисовал я природу: дождь, солнце, деревья. Всё, конечно, «по-детски», однако и в этом я находил возможность самовыражения. Детские рисунки — это тоже, знаете ли, искусство, если использовать знания золотого сечения и японо-китайской живописи.
Лето тоже прошло весело. Я лазил по заборам и лестницам, бегал, прыгал, играл с другими детьми в догонялки, водил хороводы и пытался танцевать как танцевали отцовы вои. С викидыванием ног и присядкой. Не особо, конечно усердствовал, сдерживая себя изо всех сил. Но уже было можно прокачивать мышечную массу не только ночью, когда все спят.
С танцами стало ещё интереснее жить. Но танцы поп Никодим категорически не приветствовал, обзывая их бесовщиной. Но народ на попа внимания не обращал, а когда надо, — веселился до упада. Очень весело было летом в ночь Ивана Купалы. Но песни и смех я мог слышать только через открытое окно. Июль был здесь жаркий и душный.
Странно было, что и отец с матерью уходили на эти, явно не христианские праздники, оставляя меня на няньку, которая тоже сбегала к «суженному-ряженному», высвистывавшему её через окно соловьиной трелью. Я же говорю, весело было.
А осенью, как только убрали рожь и засеяли озимые, отец снова собрал свою дружину и уехал в Новгород. Сказал, что туда аж целый царь Василий Иванович приезжает. Будет де, Псков усмирять.
— О, как, — подумал я. — А Псков разве не в составе России?
Потом я вспомнил, что Псков ещё долго после Новгорода имел своё вече. И вот, видимо, и ему пришёл конец.
С отцом в Новгород уехал и поп Никодим, увозя с собой стопку исписанных листов со сказкой про Федюню-дурочка. Хм! Наоборот… Про Федюню «умничка». Молился я так серьёзно, что даже мать с отцом посматривали на меня с опаской. В два с половиной года я уже знал несколько главных молитв. Но я не слишком усердствовал в молениях.
Отец вернулся зимой в канун моих третьих именин и привёз мне маленького живого коника.
— Вот, сын, какой подарок тебе, — сказал он, когда меня одели и вывели во двор. — Специально у немцев ещё год назад заказал. Из самой Франкии привезли. Рановато тебе ещё верхом ездить, но пусть будет.
— Хочу на коника! — серьёзно сказал я.
Пони был красив и под детским седлом со стременами выглядел, как настоящий боевой конь.
— Рано тебе ещё, — сказал отец неуверенно.
Я оглянулся на мать.
— Хочу! — повторил я.
Мать вздохнула.
— Не отстанет. Прокати его. Что уж, коли показал…
Отец поднял меня и усадил в седло и вставил мои носка сапог в стремена. Я протянул руки к поводьям.
— Ты за луку держись! — сказал отец.
— Хочу, как ты! — упрямо сказал я.
— Дай ему! — сказала мать. — Он на деревянном так и скачет целыми днями, какты уехал. Говорит, тятю догоню и всем ляхам головы порублю!
Отец рассмеялся и дал мне повод.
— Только сабельки у меня для тебя нет, сынок.
— Поехали, — сказал я и ткнул пятками коника.
Коник вздрогнул от удивления и не шевельнулся. Видимо на нём никто никогда и не ездил. А может быть и ездили, но давно. Только он даже оглянулся и посмотрел на меня одним левым глазом.
— Поехали, — снова сказал я и снова ткнул пятками коника.
Коник недовольно заржал, но команду воспринял правильно и переступил несколько раз ногами.
— Ха-ха! — засмеялся отец и сказав, «ну, поехали», ткнул коника кулаком в селезёнку.
Удар отец не придержал и коник, как-то по-человечески икнув, подкинул круп и скакнул вперёд и вправо, а я благополучно вылетел из седла, но сдуру крепко держась за повод правой рукой, едва не угодил конику под передние копыта. Однако я умудрился подбить их при их соприкосновении с землёй своим тельцем и коник рухнул оземь, перекатившись через меня.