Из вооружения у нас были так называемые утятницы и автоматическое оружие. Утятница — это такое ружьё, которое крепилось на носу лодки, как пулемёт на мотоциклетной коляске у войск вермахта, так как имело диаметр ствола больше пяти сантиметров[1]. Тоже заказывал у немцев. И к этим трёхметровым стволам были ещё и вставки для патронов других калибров, позволявшие нарезными специальными патронами бить прицельно и убойно на расстояние более двух километров. Но на море, снайперская стрельба на такие дистанции без специального компьютерного оборудования — нонсенс, и мы сначала проверили, как стреляет «родной» дробовой патрон. Мне понравилось!
Било ружьё убойно утиной дробью на расстояние до ста метров. Уток не было, но чаек собиралось в устье нашей реки много. Вот мы и опробовали на чайках… Жуткое зрелище… Хотя… Ничто не пропадает у охотника. Мясо убиенных птиц пошло на приманку в крабовые ловушки. Но эффект выстрела меня сразил, как чайку. Десять таких «утятниц» с расстояния двадцать метров оставили на стене нашей крепости неизгладимый, необычайной плотности след от пяти килограммов дроби.
— Оружие последней надежды, — подумал я и мы стали тренироваться попадать с качающейся палубы из автоматического оружия, коим были автоматы и пулемёты под натовский патрон 5,45 мм. Почему натовский, а не Калашников? Да потому, что где я Калашниковы мог хоть в СССР, хоть в России купить? А в капстранах, сколько угодно. Особенно на экспорт. У Болгар, например, шла только на экспорт штурмовая винтовка AR-M1 — модернизированная версия нашего АК-47, или германский пулемёт Heckler Koch HK21 со сменяемым стволом под снайперский патрон и снайперскую стрельбу. То есть, за пределами Родины оружия было больше и оно было доступнее. Как и боезапас.
Потом мы всё-таки попробовали пострелять с «утятницы» со снайперским прицелом патронами 12,7СЛ с бронебойно–зажигательно пулями. Уже смеркалось и зрелище порадовало глаз. Бочка с ворванью, брошенная в море, загорелась с первого выстрела. А если с порохом? А если попасть в крюйт-камеру?
За лето я находился по морю до икоты. Находился по морю, нанырялся с аквалангом и просто накупался-наплавался. В гидрокостюме-то, что не купаться?
Экипаж ходил на шхуне до льдов, проверяя борта на прочность, электродвигатель на оборотистость, экипаж на живучесть, а меня на стрессоустойчивость. Все испытуемые испытания выдержали достойно.
Василий Иванович ко мне с крепостью, узнав, что она уже построена, от самого султана Сулеймана, не приставал. К Сулейману обратился Казанский Сахиб Гирей с жалобой, что московиты, де, притесняют и на его землях свои крепости ставят, просился, чтобы султан взял Казанское ханство под свою руку. Мехмед Гирей, видимо от моих ран, всё-таки скончался, а его брат Саадат, напал на Астрахань и Казани помогать отказался.
Султан заявив, что Казань теперь его, пригрозил, чтобы Василий Иванович не смел нападать на Казань. А построив городок против устья речки Ветлуги, больше нигде крепостей не ставил. Я, когда узнал, только перекрестился и, смело отпросившись у государя отъехать на Балтику (он просто махнул на меня рукой), я «типа уехал» к Белому морю. Караван с провизией и железным купоросом я, конечно же, отправил, а сам пошёл другим путём.
Утомило меня Белое море и я решил набраться витамина Д, погреться на берегу Тихого океана на совершенно необитаемом острове с огромной и глубокой лагуной. Знал я такой остров. У меня было чистых полтора месяца, пока караван не дойдёт до Беломорья и я хотел «убить его там». А остаток зимы я решил посвятить дрессировке оленей.
Однако, отдых под жарким экваториальным солнцем не шёл. Вообще-то я привык постоянно быть один. Даже с людьми, у которых стояли мои матрицы, я не мог вести себя открыто и разговаривать свободно, как мне бы хотелось. Поэтому я привык к одиночеству в этом мире, как, собственно, и в других мирах. Нигде я не чувствовал себя полностью раскрытым.
Желание сбежать отсюда в «своё» время, отвлекало меня от женитьбы, хотя и мать и отец уже заговаривали об этом. Однако, я ссылался на то, что, скорее всего, уйду в монастырь и они от меня отстали. А тут, мои надежды на возвращение «домой» рухнули. Флибера не было, а без Флибера путь домой был закрыт. И я стал задумываться о серьёзных отношениях с девушками.
Нравы среди крестьян были простые. Почти все они продолжая традиции предков, праздновали всякие «нехристианские» праздники, когда парням и девкам можно было «на время жениться». Вот и я время от времени подженивался, «вливаясь в коллектив» во время таких празднеств. А тут, будучи в Москве, встретил девушку, в которую, похоже, влюбился. Проезжали они в крытых навесом санях, а она выглянула. И словно ножи, её карие глаза, вонзились в моё сердце. А потом эту повозку с возницей я увидел, въезжающей в соседский двор и понял, кому эти глаза принадлежат. Да-а-а…