Он неопределенно, уклончиво пожал плечами.
— Хорошо. Но вместе с большинством анархистов того времени наши предки выступали против властных институтов. Что привело со временем к некоторым серьезным проблемам. Они вообще отрицали любое правительство: никакой полиции, судов, тюрем, общественных работ… Все это должно обеспечивать частное предпринимательство. Сменились два поколения, пока дело наладилось, и неплохо на первых порах. Потом частные полицейские отряды отбились от рук, объединились, овладели городом, попытались создать нечто вроде неофеодального государства. Пришлось набрать другую полицию, пойти в наступление, выбить узурпаторов, пролив море крови и учинив немалые разрушения.
Официант принес новый бокал, и она прервалась на минуту, заказав для обоих овощные блюда. Потом продолжила рассказ:
— Аналогичные повороты событий повторялись все чаще, и тогда мы — я имею в виду наших предков — решили, что с варварами в своей среде надо как-нибудь договариваться. После долгих споров в конце концов согласились создать самый необходимый минимум общественных институтов: полицейский, судебный, исправительный, административный.
— А законодательный?
— Нет. Они отказались предоставлять завидные посты любителям издавать законы для контроля над другими. Сама идея законотворчества была, на их взгляд, а с моей точки зрения, по сей день остается сомнительной. Я имею в виду, разве нормальным порядочным людям захочется посвятить свою жизнь составлению планов и правил, которые будут указывать, как жить остальным? Вот в чем их главный порок.
— Дело не столько в желании управлять, — возразил Дейлт. — Многим просто хочется быть в центре событий, принимать серьезные решения.
— Эти решения и означают власть. Они думают, будто лучше вас знают, как вам надо жить. Один древний землянин отлично сказал: «В каждом поколении есть люди, желающие справедливо править, но имеют в виду — править. Обещают стать добрыми господами, но имеют в виду — господами». Его звали Дэниел Вебстер.
— Никогда про такого не слышал. Но скажите, как же у вас работает суд в отсутствие законов?
— О, закон есть — нет только законодателей. Минимально необходимый кодекс сформулирован и изложен в контракте. Местная полиция выявляет нарушителей контракта, местные судьи определяют степень нарушения, представители исправительных органов приводят в исполнение приговор, который заключается либо в публичной порке, либо в тюремном заключении.
— Как? — насмешливо воскликнул Дейлт. — У вас не практикуется публичная казнь?
Эл не улыбнулась.
— Мы не убиваем людей — иногда впоследствии выясняется, что они невиновны.
— Но порете кнутом! Человек может умереть у столба!
— Собственно говоря, этот столб представляет собой очень сложный физиологический монитор, оценивающий физическую боль в единицах Гомлера. Судья постановляет, сколько единиц Гомлера следует применить, аппарат устанавливается на уровень, назначенный преступнику у столба. При любом угрожающем признаке наказание мгновенно прекращается.
Они замолчали — официант подал овощи.
— После чего преступника, как я догадываюсь, отправляют в тюрьму, — заключил Дейлт, с наслаждением впившись зубами в помидор в виде гриба. Очень вкусно.
— Нет. После подобного потрясения считается, что он отбыл наказание. В тюрьму отправляются только преступники, совершающие насильственные преступления.
Он изумился.
— Позвольте уточнить. Мелкие преступники подвергаются публичному наказанию, а насильников всего-навсего запирают в тюрьму? Забавный парадокс.
— Вовсе нет. Неужели лучше бросить юношу вроде нынешнего угонщика в одну камеру с вооруженными грабителями, убийцами, шантажистами, похищающими людей? Зачем сводить простого воришку с варварами, которые научат его совершать более крупные и удачные преступления? Мы решили разорвать старый порочный круг. Предпочитаем на несколько минут подвергнуть нарушителя легкой физической боли и тяжелому публичному унижению, а потом отпустить. Он вновь становится хозяином собственной жизни, ничего не лишившись. Наша система реально работает. Уровень преступности у нас фантастически низок по сравнению с другими планетами. Не из страха перед наказанием, а благодаря разбитой цепочке «преступление—тюрьма—преступление—тюрьма». Здесь почти нет рецидивистов!