Не верьте Тьме и обходите Бездны. Ибо, в многообразии ситуаций, в быстротекущих делах всегда находится момент, когда мы начинаем вглядываться в лицо Бездны… И по мнению одного из гениальных философов прошлого – «Бездна тоже начинает вглядываться в нас»…
И это происходит неизменно и неизбежно.
Вся задача текущей жизни заключается в том, чтобы как можно позже начать вглядываться «в лицо Бездны». А то и вовсе его избежать.
Но такое почти невозможно.
Рано или поздно, наяву или во сне, мы оказываемся у края Бездны, которая нас призывает.
Человеки, не надо откликаться на её голос!
… Куда мы уходим?.. В какое далеко?.. Есть ли там что-то?.. – основные вопросы Бытия, которые мы задаём себе, и на которые не находим ответа… Они неизбежно появляются в душах и в головах каждого человека, независимо от вероисповедания или социальной принадлежности…
Но надо истово верить только в одно: мы уходим туда, где Свет.
Ибо, избравшие Путь Света принадлежат ему отныне и вовеки.
Духовное изначально закладывается в нас Творцом, и с момента «закладки» его пытаются выталкивать, заменяя совсем другим. Извечная борьба за планету Земля. А уж поскольку человек – феномен, то и борьба (не за него, в конечном итоге, а за его душу) идет совсем нешуточная.
Гадость, подлость, предательства и преступления на земле совершаются ежеминутно. Зло имеет столь великую силу, что, если бы не количество Праведников, которые своими деяниями поддерживают баланс добрых дел, – планета давно была бы объявлена Территорией Тьмы.
Глава 1. «Наша судьба – не в нас самих…»
«Сыны Света несут знания устремлённым ЛЮДЯМ живым словом, задушевной беседой, добрыми поступками, человечными письменами, красотой творчества».
С. Бородин
1
… Мутное, рассеянное, покачивающееся мерцание лампочки.
Комната, разделенная наполовину. Одна сторона прибранная, другая – захламлённая.
Здесь – Свет, а там – уже не Свет.
И нет пока во мне Света, потому что на его стороне – пусто.
Подспудно я знаю, что наполнение им ещё состоится. Но когда? Как? И какую потребуется заплатить цену?
Да всё равно…
За Свет мы всегда платим очень высоко, порой даже не подозревая об этом, потому что само наше устремление к нему кажется высочайшим блаженством.
Но пока его нет, чем заполнена душа?
А ведь чем-то заполнена…
На самой границе этого разделения – стол, заваленный листками исписанной и чистой бумаги; несколько книг стопочкой: Библия, раскрытая где-то посредине; книги Анджея Сапковского – моего недавнего открытия среди мировых авторов.
Шелестящий ветерок, нечистый какой-то.
Брожение духов по комнате.
Я чётко вижу их передвижение.
Изумлёнными глазами я наблюдаю за их легкостью, эфемерностью, кажущейся простотой. И мне самому хочется поскорее к ним присоединиться, чтобы тоже стать легким и невесомым, освобождённым от всего земного, то есть каверзного и гадкого.
Я вытягиваюсь в своём больном, измождённом и разбитом теле для того чтобы выскользнуть из него… Тщетно пытаюсь, потому что потуги эти идут толчками, заставляющими только бешено пульсировать кровь…
Потом, постепенно я перестаю ощущать эту пульсацию, и восторженно осознаю, что освобождение от плоти мне начинает удаваться. Я выползаю из неё через голову, плавно разворачиваюсь, как купальщик в воде, и рассматриваю то, что ещё недавно было моим временным биологическим пристанищем. Втягиваю запах гнили и нечистот, просматриваю по сантиметрам. И чем больше я вижу, тем больше мне не нравится моё бывшее тело: бледное с синевой, покореженное, порезанное ножами, пробитое пулями.
Нет, нет! Прочь отсюда и – поскорей!
А на той стороне гремит застолье.
Белая скатерть перестала быть белой.
Остатки еды, остатки питья.
Звуки гитары и надрывных голосов.
Хохочущие рожи, живо летающие руки, жестами дополняющие обрывки фраз.
Размалёванные женщины, с пьяной любовью смотрящие на молодого поэта, читающего стихи. Стихи хорошие, чем-то отдающие моим нынешним состоянием. Слушают внимательно, и в эти минуты любят искренне. Им хочется прикасаться к восторженному, чудесному, так непохожему на них.
Я всегда любил в пьяной компании читать стихи, вызывать восторг и мгновенно вспыхивающее, так же как и мгновенно гаснущее чувство мимолетного влечения.
Строки и гитара. Вот где зарыта молодость.
Я поднялся чуть выше пьяной компании – к потолку. Он мне тоже не понравился: в жёлтых пятнах никотиновых испарений, душный, облупившийся.
Здесь нет ничего, что могло бы удержать.
Поэтому путь мой был устремлен вперед, через стены, через пространство. Куда? Я теперь знал.
_________________________
… В операционной военного госпиталя, куда доставили смертельно раненого старшего лейтенанта, царила обычная атмосфера.
Молоденькая медсестра тихо лила слезы, которые почему-то автоматически прекращались, едва строгому хирургу стоило посмотреть на неё. Она держала лейтенанта за руку, стараясь не отпустить.
Но время шло, шансы уменьшались.
Тикали часики Бытия, отстукивали оставшиеся мгновения…
Пальцы раненого вначале стало нервно подёргивать, словно выворачивая из суставов; потом затрясло всю руку до плеча. И рука стала холодеть…
И раздался тот изумлённо-жёсткий возглас, который звучал здесь, к сожалению, часто:
– Мы его потеряли!
И медсестричка уже не сдерживала слез и рыданий, которые судорогами стали сотрясать её молодое худенькое тело.
И хирург, видевший-перевидевший всяких смертей, автоматически опустился на стул, снял шапочку, и машинально вытер ею запаренный лоб.
Он уже не казался строгим, он был страшно уставшим, и только очередная морщина прорезала лоб, как будто война – его личное изобретение и именно он несёт ответственность за каждую новую жертву.
Я видел их печаль и озабоченность, но мне не хотелось утешать этих людей. Мне хотелось им крикнуть:
– Ах, оставьте! Ведь ничего этого нет, на самом деле. У нас всех, впереди – Вечность…
Световым потоком меня влекло вперёд, и летел я с неимоверной скоростью, и мне это нравилось: легкость, дающая полную освобождённость от земного притяжения, а стало быть – безграничная свобода.
Но, когда впереди замаячил Свет нездешней ослепительности и невозможной чистоты, во мне стали бороздиться сомнения: «А примут ли? А что я совершил такого, что мне здесь место?»
И когда я стал у самой грани Света, стало ясно: не примут.
– Возвращайся, – твердо сказал мягкий голос. – У тебя ещё есть незаконченные дела…
Я послушно повернул свое эфемерное тело и устремился назад, как будто и прилетал только для того, чтобы услышать именно эти слова. Этому Голосу хотелось повиноваться, в нём была сосредоточена вся мудрость нашего мира и миров отдалённых, вся сущая доброта и милосердие, все знания и возможное их увеличение.
… А лампочка покачивалась. И свет по-прежнему был рассеянным и пустым.
Медсестричка перестала рыдать и робко подошла к операционному столу, чтобы прикрыть простыней лицо, которое ей так внезапно стало не чужим.
Но прежде, продолжая надсадно всхлипывать, она взялась за руку, чтобы пожать напоследок, и лицо её мгновенно озарилось.
– Пульс, доктор! – закричала она. – У него появился пульс.
И операционную огласили звуки слов, которые звучали здесь не так часто, но всё-таки звучали, и потому их повторяли все – многократно и радостно:
– Он вернулся!
Я очнулся, часто дыша и машинально отворачиваясь от ламп.
– Доктор, где я? Доктор, что со мной?
Милое лицо, склонившееся надо мной, было незнакомым, но напоминало ту медсестричку, и я доверял ему.