Видя, что «часовой» не обращает на меня никакого внимания, стал пытаться ослабить путы. Бесполезно. Они так врезались в руки, что из запястий сочилась кровь. Ноги онемели. Тело казалось деревянным и уже неспособным к каким бы то ни было действиям…
И вдруг на меня повеял освежающий ветерок. Боль потихоньку отходила, тело возвращалось в нормальное состояние, запястья перестали кровоточить. Веревки на руках, ногах и теле вначале словно замерли, ослабли, потом упали, тихо прошуршав в траве… Я повертел головой направо, налево и вокруг себя, но никого не увидел. Никого! Тогда, не вдаваясь в подробности своего освобождения, скользкой гадюкой нырнул в траву, и стремглав рванул в сторону нашего расположения.
Уголовников мы взяли сонных, всех разом и даже «часового».
Они были жутко напуганы, говорили, что простые селяне и вышли поохотиться.
– Кто бил лейтенанта? – спросил Коля, мой друг и командир. – Я вас спрашиваю, ублюдки!
– Вот, они и они били, – ответил главарь, уже не грозно трактуя, а лепеча. – Мы с Костей не били…
– Ты кто такой, Костя? – спросил Коля, подходя к одетому по форме, непонятно чьей, но форме и сейчас съёжившемуся от страха человеку.
– Я гражданин другой страны, – ответил тот с прибалтийским акцентом. – Меня вы обязаны выдать нашему консулу.
– Ах, обязаны! Так выдадим!
И Коля ударил «гражданина другой страны» в подбородок, тот подлетел вверх и шмякнулся о землю.
– Давай-ка, пацаны, потренируемся…
И пошла «тренировка».
– Лёшка, не лезь, прошу тебя, – попросил он. – Мы знаем про твоё человеколюбие и прочее…
– Как раз тот самый случай, когда надо убивать во имя человеколюбия.
– Эти проклятые всеми церквями отморозки уже порядка десяти сёл обезлюдели, – продолжил Николай. – А главного зверюгу, – он кивнул на главаря, – здесь все убить мечтают: насильник, садист, извращенец. Это настоящее воплощение всех человеческих пороков. В общем, конченая сволочь! Поднял мятеж в зоне, охранников перевешали на вышках, и разбежались по лесам. Часть этой своры побили местные, часть наши противники – это остатки. А нам сегодня несказанно повезло.
– Мне сейчас больше интересно, кто помог мне освободиться.
– Да кто-нибудь из местных, уверяю тебя! Видит, русский офицер пришпилен к дереву, развязал и убежал, чтобы не светиться.
– Понимаешь, верёвки как будто сами собой упали…
– Фантазии, брат, показалось. Переутомился, да ещё неизвестность впереди, вроде гибели… Но в данном случае главное – итог… Ребята, заканчивайте! – крикнул солдатам.
Избиение прекратилось. Какие-то секунды только хриплое дыхание тех и других оглашало полянку.
– Что дальше, товарищ капитан? – спросил сержант Рожков.
– Как что, Саша? Ты не знаешь? Эта сволота всеми церквями предана анафеме, а в светском обществе они объявлены вне закона! Показать на примере?! – крикнул Николай и несколько раз подряд выстрелил в главаря.
Крики, хлопки выстрелов.
А через два дня мы сидели у самой речки, сидели у костра, Коля читал письмо от невесты, мечтательно улыбался и радовался…
– Приятно мне видеть тебя такого, Колян, – сказал я. – Закончится всё это, наверное, женишься? Чего молчишь?… Коля!
Капитан тихо валился на спину, недоумённо глядя на меня. Во лбу зияло небольшое отверстие. Снайперская пуля. Я посмотрел на затылок друга и зажмурился, он представлял собой сплошную дыру с обвисающими лохмотьями кусочков мяса и костей. Глаза Николая были еще открыты, в них застыли слёзы и вечернее молдавское небо…
– На той стороне работает снайпер! – заорал подбежавший сержант Рожков. – Ну, суки прибалтийские! Когда-нибудь всё равно выловим…
Да, случалось, «вылавливали». По нарезкам на прикладе выясняли, сколько наших ребят пристрелила прекрасная женщина. Расправлялись жестоко. Даже сейчас страшно вспоминать, как мы с ними расправлялись. Знаю одно, Господь нам этого никогда не простит…
А уже следующей ночью, нарочно испытывая судьбу, сидели мы у того же самого костра с инструктором из соседнего подразделения Володей Мельниковым, поминали Колю хорошим молдавским вином. Говорили редко. Так только – слово-другое и вновь сидим тихо, только слушаем, как шуршат по прибрежному песку днестровские воды.
Вдруг я почувствовал, как что-то толкнуло меня, будто изнутри… Потом постепенно началось жжение, перерастающее в кипение и нестерпимую боль. Я скрючился, склонился и потрогал левую сторону груди. Пуля попала как раз в то место, где билось сердце. Но почему жив до сих пор? Почему явственно вижу, как Володя ухватился за грудь, привстал, и медленно завалился набок.
– Володька, – глухо говорю я, не слыша собственного голоса. – Ты жив?
Он пошевелился, давая знать, что жив.
– Рожков! – крикнул я, но крика не получилось, а Рожков уже стоял передо мной.
– Снайпер работает на той стороне, – шептал я, но сержант понимал. – Срочно организовать миномёты и разворотить к чертям всю эту прекрасную кизиловую посадку!
Спустя несколько минут заработали миномёты.
Я лежал, прикрыв глаза и явственно осознавая, что жив, но, наверное, ненадолго.
Подполз к Володе.
– Ну, ты как, брат?
Он болезненно сморщился и прошептал.
– Кровь уходит, Лёха… Срочно надо в санбат, а то не выживу.
Я стал на колени, подсунул руки под Мельникова и рывком поднял.
– Мне ясно одно, Вовка, – сказал уверенно, – ты должен жить. Я сам тебя донесу.
… И донёс, и ни разу не упал, не споткнулся. Медсанбат располагался дальше в тылу, в пятистах метрах от берега.
Санитары издали заметили меня, бредущего из последних сил, и выбежали навстречу.
Я поплёлся за ними следом, теперь уже и спотыкаясь, и падая. Присел у дуба и попросил какого-то солдата принести вина. Он только глянул на расплывшееся кровавое пятно с левой стороны груди, побледнел и убежал. Вернулся на удивление быстро.
– Возьмите, товарищ лейтенант, – сказал, как покойнику.
«Наверное, в последний раз», – подумал я и, торопясь, стал пить, проливая багровое вино и, смешивая его со своей кровью на гимнастёрке. Потом закурил, чувствуя, что сознание из меня уходит…
– Братцы! – крикнул кто-то. – Да лейтенант же сам уже ранен, а друга донёс!
Дальше я уже ничего не слышал…
Почему вспомнилось сейчас? Тогда было тяжко, опасно, боязно. Мы не всегда знали, где свой, где чужой… Форма у всех была почти советская, с небольшими вариациями. Но война – это война: стреляли в тебя, стрелял ты; наступали – встречали противодействие; хотели захватить – получали отпор. То есть удар за удар – чисто мужицкие дела. И как бы это драматично не звучало: дела человеческие.
Отлежав в госпитале и вернувшись домой, я вспоминал то время, как счастливое. Мы были нужны, нам доверяли дорогостоящее оружие, технику. Выйдя в отставку, мы сразу стали никем. Особенно трудно было ребятам из России, их не брали на работу, на них косились, мол, убийцы.
Мне было проще, я жил в Казахстане, там мало кто знал о моём боевом прошлом. Да и профессия позволяла работать, как в стиле «свободного художника», так и по трудоустройству. Но я не работал целых полгода. Я пил. Пил, пытаясь забыть хоть что-то.
Вот тогда было по-настоящему худо. А потом ещё хуже. И я не представлял, что может быть хуже и хуже, дальше и больше. И не всегда физические страдания превалируют, иногда душевное состояние может довести до петли или пистолета…
Тогда я срочно утопил своего «Макара» и «Стечкина», которые привёз с собой, неведомо зачем.
С тех пор оружия в руки не брал. Да и моя жизненная сила отрицала всякие мысли о суициде, слишком я любил жизнь. Даже когда не любил…
5
Постепенно начинало появляться чувство спокойной уверенности и умиротворения. Что там испытания? Разве в повседневной жизни мы не подвергаемся им периодически? Разве жизнь наша – сплошной праздник? Разве Ад и Рай не земные понятия?