— Доподлинно нам известно немногое, — произнес он устало. — В тот вечер я нашел императора в его личных покоях уже без сознания. Никаких видимых ран или признаков борьбы не было. Стефан просто лежал на кровати, как будто спал. Однако на мои попытки его разбудить он совершенно не реагировал. — Рубус вздохнул, прежде чем продолжить свой отрывистый рассказ: — Последующий осмотр, проведенный личным императорским целителем, также подтвердил отсутствие каких-либо физических повреждений. Мы не обнаружили ни ядов, ни следов магического воздействия. Однако состояние императора ухудшается день ото дня: ни личный целитель императора, ни высшая целительница Илин не могут найти источник болезни, хотя испробовали все возможное. Стефан угасает: на него не действуют лечебные настойки и целебная магия, — все исчезает будто в небытии, как и его жизненные силы.
— В ауре тоже ничего нет? — Голос подчинился мне с трудом.
Гул мыслей о том, что неизбежно случится, если выводы других целителей верны, в моей голове становился сильнее и настойчивее с каждым сказанным Рубусом словом. Казалось, я только сейчас начинала осознавать неизбежность нависшей над императором угрозы.
— Ничего. — Рубус покачал головой. На дне взирающих на меня глаз зияла пропасть разъедающего его отчаяния. — Я смотрел сам: ни намека на скверну или физический недуг.
— Поэтому вы решили, что это именно проклятие? — уточнила я.
В академии нас учили, что проклятье всегда оставит свой след. Ни в одном из прочитанных мной манускриптов — от древних до новейших трудов, — не упоминалось иного, однако там же вскользь сообщалось кое-что еще: маг ограничен полученным при рождении даром, в то время как сама магия — безгранична и неисчерпаема.
— Да. — Рубус коротко кивнул. — Мы исключили другие варианты. Кроме того, болезнь император случилась сразу после нашего возвращения из Венефии.
У меня невольно вырвался испуганный и вместе с тем — изумленный — вздох.
— Вы были в краю проклятых ведьм? Но как?!
— Я не могу говорить об этом подробно и, надеюсь, мне не нужно объяснять, что всю полученную от меня информацию ты должна хранить в тайне. — В чертах его и прежде серьезного лица проступила почти незнакомая мне жесткость. — Я все еще доверяю тебе больше, чем другим, Аурелия.
На долгую минуту наши взгляды пересеклись вновь. Я отвернулась первой — когда жжение в глазах стало совершенно нестерпимым. В груди болезненно ныло сердце.
— Вы можете мне доверять, — сказала я искренне.
Спустя час сборы были завершены. Прихватив с кровати небольшой чемоданчик, нутро которого на две трети было заполнено целебными снадобьями, я тяжело вздохнула, прежде чем решительно двинуться вперед. Навстречу ожидающему моего появления Рубусу и грядущим по его воле переменам.
— Мы можем ехать, — сообщила я глухо.
— Вы быстро, — заметил Рубус не без удивления и с оценивающим прищуром уставился на чемодан в моей руке: — Это весь ваш багаж?
Я кивнула.
— Да. Я взяла все необходимое.
Во взгляде напротив читалось сомнение.
— Не сочтите за грубость непрошеный совет, целительница Лауру, но вам может потребоваться более… — замялся Рубус на мгновение, — разнообразный гардероб на время пребывания во дворце.
Мне с трудом удалось удержаться от невежливой, однако искренней усмешки: неуклюжая деликатность Рубуса, никогда не умевшего витиевато выражаться, ранила куда сильнее, чем скрытая за эвфемизмами правда.
— Я согласилась помочь императору, если то будет в моих силах. — В моем голосе, ровном и холодном, ничего не выдавало поселившихся у меня в душе смятения и страха. — Однако это не значит, что я собираюсь вернуться ко двору. Пусть и временно.
— Аурелия… — начал, было, Рубус несмело, но замолк, стоило мне резко покачать головой.
— Вы должны понимать, что мой отъезд состоится в тот же час, как будет исполнен мой целительский долг, — отчеканила я и, заранее отсекая любую возможность для продолжения дискуссии, потребовала: — Я перешагну порог своего дома, только если вы дадите мне свое слово, советник. Поклянитесь, что не станете меня удерживать. Ни по собственной воле, ни по воле императора.
Неподвижно-непоколебимое выражение на лице Рубуса на миг пошатнулось, на дне темных зрачков вспыхнуло пламя несогласия. Пусть собственные эмоции он скрывал искуснее, чем истинное значение своих слов, охватившая его внутренняя борьба не осталась мной не замеченной.