Вот губы скривились в улыбку, чуть-чуть,
От смущенья в тот милый миг,
Когда возник, как сквозь легкую муть,
Просветленным — знакомый лик.
Она стала другая, совсем не та,
Что была так недавно, вчера.
О, как теплым дыханьем мягчит красота
Для счастливых слез, для добра,
Для всего, что бывает в жизни хоть раз!
Но навек остается в душе
Блеск дрожавших слез, свет сиявших глаз,
Напоенное счастьем саше.
То, что после глубоко, на самом дне
Запыленной и тусклой души,
Не выветривается все же вполне,
Благоухает в тиши.
И не знаешь, как быть средь забот и дней
С даром слез, обретенным вновь.
«О, Боже, что сделал я с жизнью моей?
Зачем не хранил любовь!»
Снег
Снег падал на руки и лица,
Мягко слепил глаза,
Сверкал, ложась на ресницы,
Как алмазная слеза.
И казался взор осветленным
От напудренных снегом волос
И теплым и благовонным,
Как от белых душистых роз.
Становился воздух морозный, —
И земной красотой дыша,
Трепетала в дрожи предслезной
Умягченная счастьем душа.
И губы коснулись нежно
(Поцелуй был сдержано-скуп)
Холодка и влажности снежной
Дрожащих от счастья губ.
И выпили, как росинки
На утренних чистых цветах,
Растаявшие снежинки
На этих холодных устах.
Гусеница
Гусеница, будущая бабочка,
Что ты знаешь о своей судьбе?
Ты уснешь, запеленавшись коконом,
Но проснуться легкою, сияющей
Бабочкою суждено тебе.
И душа моя освобожденная,
Средь эфирных, голубых полей,
Вспомнит ли, как бабочка о гусенице,
О другой, о вялой, спавшей коконом,
О слепой, земной душе моей?
«Что я унесу в своем сердце и с чем я уйду?..»
Что я унесу в своем сердце и с чем я уйду?
На что оглянусь на мгновенье в последнем бреду?
Насытившись всей красотою земною уйду,
Нетленной, священной ее красотою — уйду.
Со всем, что приснилося людям в блаженном чаду
Мечтавшим о чуде, о вечности в райском саду.
И с тем, что открылось нам, — знак побывавших в аду,
Ожог его пламени! — если теперь я уйду.
ПОРТУГАЛЬСКИЕ СОНЕТЫ ЕЛИЗАВЕТЫ БАРРЕТ БРАУНИНГ (1956)
1. «В мечтанья погруженная однажды…»
В мечтанья погруженная однажды,
Я вспомнила о том, как Теокрит
В стихах проникновенных говорит
О сладостных годах, из коих каждый
Несет дары для смертных. Сердце, жаждой
Античной красоты полно, горит.
А взор, слезами омраченный, зрит
Ряд горьких лет, чьей скорбью вечно стражду.
Вдруг чувствую — похолодела кровь —
Что призрак, за спиной моею стоя,
Схватил меня за кудри. Вновь и вновь
Пытаюсь вырваться. Но властно: «Кто я?»
Он спрашивает. — «Смерть», шепчу, — «Пустое»,
Звенит ответ, «не Смерть я, а Любовь».
2. «И только трое в целом Божьем свете…»
И только трое в целом Божьем свете
Услышали звучанье этих слов:
Ты, я, да Он. Карающе-суров,
Один из нас — то был Господь — ответил.
Исчез видений мир, что был так светел.
И образ твой окутал тьмы покров.
Лишь сознаешь, людское поборов,
Какая сила в Божьем есть запрете.
Людские были б не страшны угрозы!
Моря ведь не зальют любви, и грозы
Ее не сломят. Над громадой гор
Сомкнем мы руки. Если б вспыхнул воздух
И небеса разверзлись, даже в звездах
Найдет родную душу верный взор.
3. «О сердце, что горишь во мраке бессердечий…»
О сердце, что горишь во мраке бессердечий,
Ничем не схожи мы: ни даром, ни судьбой.
И духи, что следят обоих нас с тобой,
Глядят, удивлены непостижимой встречей.
Трепещут крылья их и сторонятся плечи.
Ты создан, чтоб царить над пышною толпой.
Безвестный же певец, я — менестрель слепой,
На празднество твое попавший, незамечен.
Скажи, что до меня тебе? Ты смотришь вниз
На странника-певца с твоей высокой башни,
Пока я, прислонясь плечом о кипарис,
Тяну во тьме напев унылый свой всегдашний.
Ты чужд мне, как земле чужда в величье твердь.
И жребий наш сравнять сумеет только Смерть.
4. «Великосветской музы слыша зов…»
Великосветской музы слыша зов,
Ты блещешь в замках между пар, под звуки
Певца, средь пляски, разомкнувших руки,
Ушедших в слух, забыв про ход часов.
Зачем приходишь ты поднять засов
Жилища мрачного, приюта скуки?
Меня к веселой приобщить науке
И к отзвукам небесных голосов?
Здесь гнезда сов. Летучие здесь мыши
Кружатся под навесом ветхой крыши.
К чему тут лира звонкая? Молчи!
Увы! чем звуки слаще, совершенней,
Тем горше отзвук злых опустошений.
И кто-то плачет горестно в ночи.
5. «Я сердце тяжкое подъемлю к небесам…»
Я сердце тяжкое подъемлю к небесам
Торжественно, как встарь Электра пепел урны
Вздымала. Устремив мой взгляд в твой взор лазурный,
Я пепел чувств моих вручаю тебе: сам
Узришь, какая скорбь нагромоздилась там.
Хоть рдеет всё еще в золе огонь пурпурный
И может вспыхнуть он, лишь страсти ветер бурный
Дохнет. Но пламень свой я вечной тьме предам.
С презреньем растопчи мой пепел, друг суровый!
Чтоб искры, залетев на смоль твоих волос,
Не жгли их, несмотря на твой венок лавровый,
И сердце мукою моей не обожглось.
Пускай в страдании душа моя окрепла,
Но в сердце у меня теперь лишь груда пепла.