То, что Франц назвал конференц-залом, было небольшой уставленной стульями комнаткой без окон, но с вытяжкой; надо полагать, ещё вчера её назвали бы курилкой, однако в свете последних веяний переименовали — притом оставив всё как было. Впрочем, нет: в углу я увидел проектор и свёрнутый в рулон экран. На стене висели портреты Циолковского и Фёдорова, а под ними плакатик: «Коллеги! Все шутки про русский космизм просим считать пошученными. Спасибо!»
Расселись: Яша в центре, остальные вокруг. Франц щёлкнул выключателем, вытяжка потихоньку зажужжала.
— Духов много кругом, — сказал Яша, как бы ни к кому не обращаясь. — Есть просто духи, наподобие людские, токо не людские, но понятные. Ежли чо, с имя́ и поговорить можно, и напужать, и попросить чего. А есть други́ — они как в лёд вморожены. Не видят, не слышут, не понимат — чо-т там внутре себя маракуют. Но аж дрожат — так хочут на волю…
— Яша, — спросил я. — А ты их слышишь? Понимаешь?
— Маленько, — сказал Яша. — Тока не слышу, а вижу. Ну, как бы вскрозь. Ледышки, чо. Дай-ка нарисовать…
Ручка у меня была. Бумагу откуда-то вытащили и передали по рукам.
— Как-то так… — Яша начал быстро водить ручкой по бумаге. — Вот таки… и вот таки… и вот…
На бумаге появилась толстая вертикальная линия, крючок, вытянутый ромб, такой же ромб со срезанным углом…
— Ого, — сказал Франц.
— И ты их вот так можешь различать? — спросил я. — Этих, замороженных?
Яша, не отрываясь от бумаги, кивнул.
Появился длинный треугольник с узким основанием, потом похожий треугольник, у которого длинные стороны не заканчивались вершиной, а продолжались дальше (значок напомнил мне детский рисунок вигвама), потом ромб с так же продолжающимися двумя сторонами — этакая рыбка, — и, наконец, рыбка с жаберной крышкой — то есть ромб с хвостиком, но ещё и пересечённый короткой диагональю…
— Здорово, — сказал Франц. — Это же просто… просто замечательно!
— И вот глянь-ка, — дорисовал Яша что-то вроде буквы У. — Но он один.
— Двуугольник, — сказал Франц. — Вроде как…
— Вроде как таких не было, — согласился я. — И вообще, получается, их иерархия — не по числу линий, а по числу углов. Мы об этом как-то не задумывались…
— Похоже на какую-то письменность, — сказала девушка-лаборант со смазанным личиком. — Смотрите. Руна «иса», руна «лагус», руна «одал»…
— И всё, — сказал Франц. — Совпадение.
— Вот эти два символа я тоже откуда-то помню…
— Ладно, потом будем анализировать…
— Пять совпадений из девяти.
— Да-да. Я же сказал — потом. Яков Макарович, теперь главное. Вы можете извлечь духа из примата?
— Тут тако дело… — Яша замялся. — Могу-то могу… тока не тут. Место друго бы надо. С открытым небом. В лесу бы. Можно найти?
— Да хоть сейчас, — сказал Франц. — Женя, организуй! — махнул он кому-то за моей спиной.
Я посмотрел на часы. До предполагаемой встречи с шефом было ещё три часа минимум.
Появился Стас.
— Ну, что тут у вас?
— Яша их видит насквозь, — сказал я. — И нашёл одного типа, о которых мы не подозревали.
— То есть?
— Двуугольник, — сказал я и нарисовал в воздухе размашистую «У». — И он здесь один. И раньше мы о них не слыхали.
— Какой-то ихний СМЕРШ, — сказал Стас.
— Возможно, — сказал я. А сам подумал: хорошо, если СМЕРШ…
Поляну эту я помнил хорошо — на полпути к полигону, у истоков безымянной речки, со всех сторон окружённую идиллическими берёзками и орешником. С дороги её не было видно, поэтому посторонние там бывали не так уж часто: всё-таки места у нас не дачные. Пока что. Вот расширят Москву, и окажемся мы почти на окраине… А пока что у нас была своя неохраняемая полянка для пикников.
Здесь мы собирались прикончить пленного балога. Просто так, для опытов.
Примат скатился по сходням из «уазика-буханки», шагнувший следом Франц с переносного пульта тут же отключил ему питание шасси; безрукий торс застыл, пытаясь сохранить тот минимум достоинства, который мы ему оставили. В искусственный мозг был всажен Пятиугольник двести — один из немногих Десантников, захваченных ещё в шестьдесят восьмом. Я не помню, почему, когда у нас появилась возможность допрашивать Десантников неограниченное число раз — иногда в искусственных телах, иногда в телах паралитиков, — Пятиугольник двести произвёл впечатление идущего на контакт и едва ли не склонного к вербовке. Потом оказалось, что он долго и со вкусом водил наших аналитиков за нос. В любом случае, он провёл в искусственном теле лет десять, — а, помнится, бард нам намекал, что «…чем в бутылке, лучше уж в Бутырке посидеть…»