Через час начинались танцы.
— Не понимаю, — сказала Аня, — чего ты их сама не носишь?
— Я вообще платья не люблю, могла бы заметить. Да и… не знаю… противно как-то. Будто она ими от меня откупается.
— Ну и зря. И потом — на отца же ты не злишься? А он тебе вообще ничего не посылает.
— И правильно делает. Ну, какое берёшь?
— Ф-ф-ф… Давай я ещё вон то красное померяю?
— Я тебя в нём до «Прогресса» не доведу — по дороге украдут.
— Мечты, мечты…
Аня поднялась, подцепила пальцем плечики с красным платьем из чего-то струящегося, и пошла внутрь шкафа к зеркалу. Стася посмотрела на себя в маленькое зеркальце. М-м…
— Ань, у тебя есть помада тёмная? Ну, чтобы совсем?
— В сумочке глянь.
Стася запустила руку в сумочку — китайскую реплику Cloe, но надо пристально всматриваться, чтобы уловить отличия, — и выудила несколько тюбиков помады и стеклянный… нет, не стеклянный… шарик.
— Это что такое интересное?
Аня высунулась из-за дверцы.
— А, это… Это комиссионные по одной сделке.
— Жемчуг, что ли?
— Не знаю. В том и суть сделки. Прикольно, правда?
— Красивая штучка.
— У тебя какой-нибудь сломанной серёжки не найдётся?
— Это мысль…
Стася достала из туалетного столика большую лаковую шкатулку, полную всякой бижутерии — вплоть до ракушек на проволочках. Высыпала всё на диван, разбросала, нашла две более или менее подходящие по смыслу серёжки: одну мельхиоровую, другую серебряную. Прикинула шарик по размеру. Серебряная не годилась. Выдавила из мельхиоровой фальшивый камень, попробовала на его место шарик — почти идеально. Надавила аккуратно… вошёл. Встал, как родной.
— Во!
Аня, уже вся в струящемся красном, смотрела у неё из-за спины.
— Зашибись…
— Держи.
Аня, подойдя к большому зеркалу, вдела серёжку в ухо.
— Нет, — сказала она, — не понимаю я тебя, мать, решительно не понимаю. Вот если бы мне — так… и квартира свободная, и бабки кой-какие, и шмотьё присылают… да хоть месяц так пожить — я бы так развернулась!..
— Ну да, — хмыкнула Стася, подводя себе губы совсем тёмной помадой. — Как верно говорят в народе, бодливой корове бог рог не даст…
— Я, по-твоему, корова? — картинно обиделась Аня.
Стася встала рядом с ней — в тёмно-синих шёлковых брюках и бархатисто-чёрной кофточке.
— Да, пожалуй, ты права. Я корова. И с этим ничего не поделать… Туфли давай.
— Глаз к чему чешется? — спросил Аспирант.
— Смотря какой, — не оборачиваясь, ответил Сергеич. — Правый к свадьбе, левый — побьют.
— Левый, — с сожалением сказал Аспирант. — А вообще — как много в русском народе примет к «побьют». Наизнанку надел — побьют, нос чешется — побьют, а теперь, оказывается, и глаз…
— Ещё если верёвочку поднимешь, — сказал Олег.
— Ничего себе… Можно сказать, обложили. Так, кто это у нас там?
На столе стояло шесть ноутбуков, на каждый поступало изображение с телекамеры. Три телекамеры смотрели в окна квартиры Карповых, одна на вход в подъезд, две давали общую панораму двора.
— Не, это кто-то тоже левый, — сказал Сергеич.
— Пока не торопись с выводами…
Аспирант чем дальше, тем больше чувствовал, что идёт потеря темпа. В игре, ещё не перешедшей в схватку, всё время возникал новый игровой элемент, который ты не мог учесть ещё минуту назад. И непонятно, что с этим делать…
Разработанный штабом Комитета план (и в разработке Аспирант принимал участие, так что винить, как это принято, одних только штабных он не мог) на глазах расползался по швам, а ещё ничего не началось. Что будет, когда «сыграет труба», он даже боялся себе представить.
А ведь задача, поставленная перед ним и его крохотной группой, была проста до неприличия: вести наблюдения над Карповым, в которого был внедрён дремлющий «десантник», и в тот момент, когда Карпов вступит в связь с приближающимся десантным кораблём, дать сигнал своим силам, которые сейчас скрытно разворачиваются в окрестностях будущего плацдарма.
И тут чёрт принёс Благоволина с двумя, как минимум, балогами. Ладно, один лежит в холодильнике, второй вычислен и может быть в любой момент взят. Но сам-то Благоволин где-то рядом, невидим и неслышим — а главное, совершенно непонятно, что у него на уме.
И вообще — всё совершенно непонятно. Все оказывались не теми, кем казались по первому впечатлению — да и по второму-третьему тоже. Иногда Аспирант начинал с ужасом думать, что слово «истина» вообще ничего не означает: оно пустое, беспредметное. Истины нет как таковой. Не на что опереться — разве что на свои предрассудки. Потому что рассудок отказывает.