— Нет, и других можно, но… нельзя ту, которая замужем…
— А ты, мама, разве не замужем?
— Ах, ах!.. — горестно шепчет она и взволнованно дышит; вокруг ее губ словно бегают растерянные тени. — Я, конечно, была замужем, но дело в том, что когда муж… ну то есть папа…
— А папа любил тебя?
— Любил, понятно, любил.
— А тетку Анфу любил?
— Любил.
— Так он двух вас любил, мама? — вдруг колко и озлобленно спрашивает Павлик, припоминая что-то мерзкое, бывшее в деревне: как на коленях дяди Евгения сидела Машка или Глашка, а перед этим была еще Дашка или Малашка.
«Так вот оно что, — угрюмо проносится в его голове. — Значит, и папа был такой же, как Евгений?» Последняя фраза им, очевидно, сказана громко, потому что мама останавливается, всплескивает руками и говорит:
— Да что ты, маленький, это же совсем не так. Ты ничего не понимаешь. Это…
— Ну да, я не понимаю, — все не смягчаясь, медленно говорит Павел. — Я потому и спрашиваю тебя, мама, что я не понимаю. Я только вижу отовсюду, что все как-то любят и лезут друг к другу, и стыдятся, и смеются, и пристают, и все называют это любовью, а потом дерутся, как звери… Так ты говоришь, что он любил вас обеих, как же это сразу?
— Ну как же я тебе объясню? — совсем растерянно шепчет мать. — Я неученая, мне тоже никто никогда не объяснял. Это надо, чтобы учителя объясняли, надо, чтобы… Да нет, я не знаю ничего, как сказать.
— А не знаешь, зачем же у вас дети? — вдруг веско и глухо спрашивает Павлик и блестит на мать колючими, злыми глазами, но тут же видит, что она совсем уничтожена озлобленным вопросом, и сердце внезапно распускается, смягчаясь, и голос начинает теплеть. — Нет, я ни в чем не виню тебя, мама, — тихо говорит он, смотря на нее как взрослый и большой и касаясь рукой ее головы, точно она перед ним маленькая, его мама, а он — взрослый мужчина. — Ты только одно скажи мне, чтобы я любил папу: он не был как дядя Евгений?
— Нет, не был. Конечно, не был, маленький! С чего ты взял?
— Но ведь он же вас двух любил, как тот Дашку и Глашку?
Всматривается мама широкими глазами. Она даже зажгла вновь
свечу, чтобы посмотреть на сына; она поражена его вопросом, она застыла от удивления.
— А откуда ты знаешь все это?
— Я еще больше знаю! — опечаленно шепчет Павел. — Ты даже не думаешь, сколько теперь я знаю всего о любви и другом…
— Ах, нет же, нет, это совсем не то, и люди любят по-разному.
— А как это по-разному?
И снова видит Павлик, как растерянно вздыхает мать. В морщинках ее милых глаз блестят капельки пота; она уже совсем уничтожена этим допросом; у нее совсем нет ни слов, ни ответов; она беспомощно осматривается по сторонам, словно хочет уйти; но крепко держат ее за кофточку смуглые, дрожащие руки.
— Нет, как по-разному? Ты это мне объясни.
— Как? Ну так, что когда муж любит… и когда жена любит… и когда они вместе бывают…
— И это и есть «прелюбы»? — вдруг освещает сознание Павлика.
И отшатывается мама, и снова смотрит на сына испуганными глазами, точно впервые увидев, что он растет.
— Да нет же, это не есть «прелюбы». Ах, господи…
— Но вот я слышал, мама, тетка бранила Антонину Эрастовну и называла «потаскушкой»…
— Нет, нет, я не могу больше, — говорит мама и поднимается. — Ты лучше спи, маленький, голова будет болеть.
— Да она у меня и без того болит, мама! — Павлик говорит угрюмо и все тянет мать за рукав и не хочет пустить. — Ведь у Антонины Эрастовны есть муж — и я его видел, а тетка Анфа бранила ее, а дядю Евгения хвалила. Почему же еще так бывает, что женщин бранят, а мужчин еще хвалят за все это… такое?
Уже совсем покрылось морщинками милое больное лицо. Оно выглядит совсем сбитым, оно клонится на руки, и вот видит Павлик, как между тонкими, желтенькими, исколотыми иголками пальчиками мамы проскальзывают на ее сорочку мелкие растерянные слезинки. На несколько секунд его сердце сжимается болью: как измучил он маму! Гасит свечу, отпускает маму, тихо говорит:
— Да ты иди, милая мамочка, я в самом деле буду спать.
Вздыхая, отходит мама, и ложится в свою постель, и шепчет, и молится, а Павлик натянул на себя одеяло, покрылся им с головой и ожесточенно молчит.
«Нет, ты не молись! — горько хочется ему крикнуть. — Бог ничего не объясняет, это люди должны знать». И опять думает о людях: нет, они тоже ничего не объясняют. Они только еще больше запутывают. Они плачут, смущаются или льют помои, как вылил их на голую бабу встреченный в предместье старик.
43Вечером Павлик сидит на террасе дома и кормит молоком слепого котенка. Котенок смешно тычется мордой в край блюдечка; он еще не умеет лакать, а подле стоит худая настороженная кошка с обвалянной шерстью, его мамаша, и смотрит на молоко злыми янтарными глазами.