— Да, в наше время дедушки костры на всю ночь разводили, — говорит еще тетка Анфиса.
— Для чего же костры? — спрашивает кузина Лина, со злобой и ненавистью глядя на нее.
— От холода и по причине волков.
— Еще печали не было. — Лицо деда Терентия посинело, как чернила.
Ходит по месту стоянки Павлик, ходит с веселым лицом, в ватном пиджачке, сжимая в кармане револьвер. «Если появятся волки — маму защищать, маму и ее».
Проходит вдоль тропинки меж кустиков, меж цветами; свежий воздух прелестен и сладок, грудь ширится от счастья, что воздух так свеж. Или от чего другого грудь так дышит глубоко и нежно? Или только ветер свежий радует его?
Кузина Лина, сидя на козлах тарантаса, следит за ним злыми, опечаленными глазами. А Павлик все ходит и улыбается. Равняется он с ней, и озлобленный шепот ползет от нее:
— Ишь, расходился, точно часовой.
Останавливается Павел, руки засунул в карманы, смотрит на злую девицу смеющимися глазами.
— Что бормочете вы, Линочка, ненаглядная девица моя?
Машет руками девица, некрасиво машет и бранится, но не гневен Павлик, забавно смотреть, как машет руками кузина Линочка.
— Что это вы клохчете, как курица на нашесте? Полететь собираетесь? Куда полететь?
— Волчонок. Кот влюбленный.
— Никогда не видал влюбленных котов.
— Вообразил тоже; да она смеется над тобой!
— Тетка Анфиса-то? Пускай, старенькая она.
— И дурака нечего строить: точно не понимает. Невидаль, подумаешь — самые глупые усы.
— Четверть часа говорю я с вами, Линочка, а тут уж и кот влюбленный, и глупые усы, и дурак. Каково же было бы, если бы я на вас на весь век жизни женился?
— Вот уж не пошла бы. Лучше за кучера, чем за вас.
— За чем же дело стало: кучеров здесь много, а обвенчает башкирский мулла.
— Глупо.
— Имею честь кланяться, кукушечка моя.
— Вообразил о себе, что мужчина, а сам просто — фитюк.
— Не упадите, Линочка, кланяюсь вам.
— Был бы здесь Гриша, на дуэль бы вызвал… вот уж штафирка!
Ощупав в кармане револьвер, с тихой песенкой отходит Павлик.
Поет и нежится в свежести вечера сердце его. Как травы пахнут, как небо нависло синей эмалью, как гора потемнела, и только вершина ее еще блестит как серебро. Костры зажигают кучера в четырех концах стана, от волков костры и от холода, — в самом деле, какая оригинальная жизнь. Как присматриваться к ней надо, как вбирать ее в сознание, запечатывать, заклинать. Говорят, в ста верстах уже прокладывается дорога. Приедет Павлик через два года — и закричат железные паровозы.
Все темнеет и темнеет: расстилает по небу башкирский бог синее покрывало, намереваясь ложиться спать. Александр Карлович уже устроил для дам палатку и зевает, сморившись ловлей раков и хлопотней. Дамы, однако, спать не ложатся; кузина Линочка фырчит на козлах, как опившаяся кошка. Подходит к ней Эмма Евгеньевна, зовет спать в палатку.
— Не пойду. На траве спать буду. На дереве. На ковре.
— Отчего ты сердишься сегодня, Линочка?
— Разве это значит сердиться — на дереве спать?
— Оставьте ее, Эмма Евгеньевна; чтобы не упала, я ее вожжами к дереву привяжу.
— Фитюк, кот влюбленный.
— В самом деле, Линочка, идите на ночь в палатку вместе с Эммой. Вам будет тепло.
— Нет, Александр Карлович, я засну в тарантасе. Я с Елизаветой Николаевной лягу. Там хорошо.
— И в палатке места хватит: там только тетя Анфа и Эмма.
— Благодарю, Александр Карлович, я лягу в тарантасе.
— Не совсем вежливо, — зевает Драйс. — А вы, молодой человек?
— Я всю ночь спать не буду.
— Караулить желаете; в таком случае устроимся: до двенадцати я прилягу, а с полуночи меня разбудите: сменимся мы. Бурка у меня теплая, в ней не зазябните… Хорошо?
— Хорошо, только я всю ночь дежурить буду.
— Не выдержите. Во всяком случае знайте: я у левого костра. Что понадобится, разбудите; на людей положиться нельзя: все перепились.
Совсем синей и непроницаемой становится ночь. Точно завеса стала перед глазами: в пяти шагах не видать ничего. Костры блестят в четырех концах стана, то двигаясь багрово-рыжими языками, то вздымаясь, при ветре, чудесным золотом искр. «В самом деле, какая жизнь оригинальная, какой уклад своеобразный, как надо все примечать».
В непроницаемой тьме ночи блещут яркие далекие пылающие звезды. Постарался башкирский бог: насветил огней видимо-невидимо, но светло от них, должно быть, только в небе, на земле же душистая, тревожно-синяя темь.
Подходит мама к Павлику, мама усталая, и целует его.