Но не удивляется бабушка.
— Все люди блаженные! — тепло и радостно говорит она и садится. — Все люди в душе блаженные, только не к тому льстятся умами они.
Садится в кресло бабушка и нетревожно улыбается.
— Ну, ну, из деревни приехала, теперь рассказывай, как и что… Пожалуй, и денег на ученье надобно?
Так говорит она просто и беззлобно, так крепко идут к сердцу вопросы ее и ложатся необидно и несмущенно, что Павлик так и отвечает, хотя не его и спрашивают.
— Да, нам надо денег, милая бабушка, у нас денег нет…
Испуганно отклоняется лицо мамино, сухо изумляется морщинистое Глашенькино лицо, а бабушка не удивляется.
— Павлик! — укоризненно вскрикивает Елизавета Николаевна.
Но простирается преграждающая ручка бабушки, и четки на ней точно преграждающе звенят.
— Не мешай ему, голубка, душе детской сказывать истину не мешай.
Другая ручка бабушки уже лезет в карман, достает ключик на кожаной вязочке.
— Сходи, Глашенька, в опочивальную, мою кладовочку принеси.
С омраченным лицом уходит Глашенька и приносит кованую шкатулку и становится за креслом, вонзая в шкатулку глаза.
— Никогда дитяти говорить правду не препятствуй. Бог устами его говорит.
Достает пакетик, весь унизанный бисером, раскрывает его и тихонечко улыбается.
— Эка опустошили кошелочку! Когда же это, Глашенька?
Глашенька шепчет:
— Намедни нищим пособие выдали, отцу Сергию на ризы, Панфутии-матери на лисий салоп.
Качает головой бабушка, но ясно улыбается.
— Отцу-матери дадено, а внучоночку ничего!
Роются, роют в кладовочке сморщенные пальчики. Возьмут бумажку, тряпочку, развернут и отложат.
— Пододвинь-ка свечечку, Глашенька, глаза не видят…
Руки браслет нащупали, на огне свечки блестят камни, и все мрачнее взблескивают отемнившиеся Глашеньки зрачки.
— Вот возьми-ка вещицу, птенчик, коль у бабушки бумажек нет. На первоначальное хватит, коли умело продать.
Полный радостного волнения, схватывает обеими руками браслетку Павлик.
Наконец-то у него деньги появятся! Наконец-то купит он маме два пуда конфет!
— Тетечка, да что же это вы, тетечка! — говорит Павликова мама. — Да разве этак можно?.. — Она бросается к Анне Никаноровне и целует руки, и недовольно отмахивается бабушка.
— Не тебе, голубка, чего ерепенишься, сыну на книжку положи.
Гаснут дали в оконцах бабушки. За сараем видно поле, дом бабушки на отлете, а за полем тают желтые облачка.
Ну какой же вечер благостный, тишиной озаренный!
42Уехала мама.
Словно сейчас только об этом вспоминает Павлик, сейчас, лежа на чужой кровати, под чужим одеялом, в три часа ночи, в городской комнате чужого дома, где спит Олег.
До этого времени события шли точно во сне. Он провел с мамой еще одну ночь в номере, потом ездили к тете Фиме обедать, потом в какую-то лавочку, где еврей рассматривал браслетку бабушки и выдал за нее триста двадцать рублей.
Положила мама эти деньги на книжку Павлику. Как ни сердился он, как ни плакал, не взяла из этих денег ни рубля, а книжку отдали на сохранение дяде Петру Алексеевичу.
И сразу поднялось с того дня уважение к Павлику. В доме все прознали, что у него триста рублей, и нянька Авдеевна не называла его больше нахлебником, а даже сама вызвалась оправить ему постель.
И Олег, и Нелли, и другие все имели свои копилки и хранили в них деньги, но по триста рублей — такого капитала ни у кого не было, в этом Павлу признались: они получали от отца деньги лишь по большим праздникам, и, как ни копили, все же не накапливалось больше «четвертушки»… И вдруг триста!
— Да неужели тебе эти деньги подарила бабушка? — спрашивал Олег.
— Бабушка, — подтвердил радостно Павлик.
— А до тех пор у тебя денег не было?
— Не было… Только мама еще при отъезде дала восемь пятьдесят.
Эти восемь рублей было можно тратить, мама так и сказала: «Трать как хочешь, я еще тебе скоро пришлю». И лежали они уже не у дяди, а у самого Павлика в «портмонете», как объяснялся Стасик.
То, что у него были деньги, да еще много денег, наполняло сердце Павлика довольством и гордостью, не позволяя оседать грустным мыслям.
Но как во сне они, эти мысли, плыли; все казалось ненастоящим. И то, что мама уедет, и то, что он останется жить в теткином доме, и то, что мама в самом деле покинет его на чужих… Даже когда мама в последний раз его целовала и пошла к двери; и потом, когда она вдруг вскрикнула и вновь подбежала и, схватив его в объятия, покрывала поцелуями его лицо; даже когда плакал Павлик у ее уха, повиснув на шее, — и то казалось все ненастоящим, казалось сном.