С замиранием сердца вступает он в горницу. Все действительно сидят за чаем, но никто над ним не смеется; даже Гриша, этот шалопай и бездельник, смотрит на него обыкновенным взглядом, стало быть, Лина… Павлик обращает на нее испытующий взор. Лицо ее ровно, строго и деликатно. Значит, она была так благородна, что никому не сообщила про его нечестие; она просто вышла из экипажа и, вероятно, легла снова в горнице, невзирая на тараканов… Каким благородством была исполнена душа этой девочки, какой гонкой деликатностью и тактом!..
Вот что мгновенно проносится в голове Павлика, когда он входи. Его спрашивает мама: хорошо ли он спал? не было ли ему холодно? Он отвечает, конфузясь, да, ничего, и ищет полотенце, чтобы идти умыться.
— Так тихо выбрался, что я и не проснулась! — говорит Елизавета Николаевна и ведет его в сени, к крыльцу, где висит привязанный на веревочке глиняный чайник.
— Вот это и есть рукомойник! — объясняет мама. Его надо наклони, и вода…
— Ах, я знаю же, знаю! — нетерпеливо и сконфуженно перебивает Павел.
Мать взглядывает на него. Он, кажется, сердится.
— Тебе удобно ли было?
— Ах, удобно же, мама, совсем удобно! Гораздо лучше, чем в комнате… А Гриша долго спал? — притаенным, полным опаски голосом осведомляется он.
— Нет, Гришу только что разбудили, он пришел весь в сене; первая же встала Линочка, она просидела у окна на табуретке всю ночь.
— Ну какая же она милая, какая милая! — говорит Павлик, умываясь. Так успокоительна, так мила ему ее великодушная ложь.
После чая начинают укладывать в тарантасы подушки, одеяла и свертки. Теперь скоро ехать; они вместе до Погромного оврага, а там разбредутся в разные стороны: Ольховские — к себе, Павлик с матерью — в Ленево. Нетерпеливо позвякивают бубенчиками пристяжные. Их ведет за уздцы чумазый Гриша, который рассказывает, что он умеет даже «закладать лошадей». Он подводит их к колоде, полной воды, и то время пока они смирно пьют перед дорогой, кричит на них басом, хотя лошади и ведут себя смирно:
— Смотри у меня!.. Тпру!.. Ш-шали!..
Он очень умело подражает кучерскому окрику. У него в самом деле много способностей и достоинств; правда, он груб в обращении с девицами, но, конечно, на то он и военный человек.
— Линка! Линка! — кричит он через двор. — А ты уложила мой тесак?
Павлик смотрит: на крыльцо выходит кузина Линочка; ее тонкие ручки охватили грубый тесак, страшное оружие, так не подходящее к ней.
— Позвольте, я понесу вам! — говорит Павлик кузине, и так как она с благодарностью соглашается, то принимает от нее саблю и несет к Гришиному тарантасу.
— Надо под подушку запрятать, слева, здесь Гриша сидит! — объясняет Лина и подходит.
«И зачем она так хлопочет об этом!» — говорит себе Павел и прячет тесак в указанное место. Кузина Лина благодарит его, любезно улыбаясь; одно время они стоят так близко, что пепельные волосы ее касаются щек Павлика.
— Я тогда… заснул нечаянно! — шепчет он извиняющимся голосом. — Вы меня простите, это так вышло нехорошо…
— Ну, нет же, ничего. — так же шепотом отвечает Линочка. Глаза ее смотрят дружелюбно. — А что, вы приедете летом к нам?
— непременно мы приедем! — уверенно подтверждает Павлик. радостно ему, что эта милая кузиночка меняет разговор так деликатно. — только и вы к нам приезжайте! — Он краснеет и добавляет с усилием: — Приезжайте с Грише!
Покрываются тенями и щеки кузины. Оба смотрят друг на друга смущенными взглядами.
— С Гришей? — повторяет она почти враждебно и сейчас же отходит.
Удивляется Павел. Что это? Почему она встретила его слова так? Но из-за какого-то упрямства повторяет:
— Да, да, непременно с Гришей.
«Зачем я это ей сказал?» — тут же проплывает в уме.
Трогаются лошади, звеня колокольцами. Впереди едет тарантас Александры Дмитриевны, Павлик с мамой едут за ними.
Хотя ночью полнеба и было укутано тучей, сейчас небо ясное и бездонно голубое. У обоих экипажей верха откинуты; Павлику ясно видны широкие плечи бабушки Александры Дмитриевны, ее голова и жирная шея; а подле нее еще две головы — как репки: лохматая, вихрастая, в шапке с красным околышем и узенькая, блещущая золотым пеплом, в белой шляпке и шарфе.
«Да, сидит она там, вблизи кадета, а могла бы сидеть около, вот здесь».
И все-то время вертится из стороны в сторону вихрастая голова. Стоит только пролететь над экипажем вороне, как оборачивается Гриша и кричит Павлику:
— Павлик, Павлик, смотри, ворона! Гей-гей!
Ничего интересного не находит Павел в том, как летит ворона, а кадет все кричит и машет руками. «Ну как же он надоел своими криками! Как он Линочке надоел».